Его конец. Возрожденная.

Вторая неделя в Дубае проходила так же блаженно и ослепительно, как и первая.

Солнце, роскошь, его неотрывное внимание — всё это сплелось в один сплошной, сияющий ковёр.

Мы исходили вдоль и поперёк все возможные экскурсии, снова плавали на его яхте, купались в бассейнах с видом на пустыню, и каждый вечер заканчивался в его объятиях.

Но под этим сияющим фасадом во мне зрела тихая, навязчивая тревога. Она была моим чёрным днем, моим личным призраком, который следовал за мной по пятам.

Месячных не было.

Уже вторая неделя, как их не было.

Каждое утро я просыпалась с одной и той же мыслью, и каждый раз, не обнаруживая знакомых признаков, внутри что-то сжималось в холодный, тяжёлый комок.

Я прислушивалась к малейшим изменениям в теле — к лёгкой тошноте по утрам, к непривычной чувствительности груди, к странной усталости, накатывающей посреди дня.

Но всё было смазано, неочевидно. Это мог быть и стресс, и смена климата, и пресловутые уколы.

Но могло быть и нечто другое.

И этот страх, это «другое», заставило меня солгать.

Как-то утром, когда он, потягивая кофе, спросил:

— Всё в порядке? Никаких побочек?

Я посмотрела ему прямо в глаза и сказала с самой лёгкой улыбкой:

— Всё хорошо. Всё пришло. Как раз сегодня.

Он кивнул, удовлетворённый, и вернулся к своему планшету.

Ложь была такой простой, такой гладкой, что сама себя оправдывала. Я говорила это, чтобы не видеть в его глазах того ледяного отрицания, что было на пляже.

Чтобы не нарушать этот хрупкий, идеальный мир, который он выстроил для нас.

Чтобы отсрочить тот момент, когда его стальная воля обрушится на возможность, которую он так яростно отвергал.

Я оберегала наш медовый месяц. И оберегала саму себя от его реакции.

И вот мы снова на яхте.

Я лежала на матрасе на носу, чувствуя, как лёгкий ветер обдувает горячую кожу.

Валерио сидел рядом, его рука лежала на моей лодыжке, большой палец водил по коже ленивыми, гипнотизирующими кругами. Он смотрел на горизонт, а я смотрела на него. На его спокойное, уверенное лицо, на котором не было и тени сомнений.

Он был уверен, что всё под контролем. Что его мир, его правила, его уколы — всё работает как часы.

А я лежала рядом, с его ребёнком, возможно, растущим внутри меня, и притворялась, что всё в порядке.

Что я не обманываю его в самом главном.

Что наше идеальное путешествие не стоит на зыбком песке одной-единственной, несказанной правды.

Я обняла Валерио со спины, прижавшись щекой к его плечу. Он был тёплым и твёрдым, и в его присутствии весь ужас той ночи отступал, превращаясь в смутное, дурное воспоминание.

Он накрыл мои руки своими, и его большой палец начал медленно, почти гипнотически водить по моей коже, поглаживая её. Этот простой, нежный жест значил больше, чем любые слова.

— Ещё неделя и всё, в Барселону, — прошептала я, закрывая глаза и вдыхая его знакомый запах — дорогого мыла, кожи и чего-то неуловимого, что было просто им.

— Верно, — его голос прозвучал глухо, вибрируя в его груди под моей щекой. — Там сразу на вечер к Фабио.

— Давно он не устраивал вечера, — пробормотала я, стараясь думать о будущем, а не о прошлом. Потом мой голос дрогнул, и я не смогла сдержать вопрос, который глодал меня изнутри. — Они мне ничего не сделают за то, что я тогда выстрелила в Елену?

Его палец на мгновение замер на моей руке, а затем снова продолжил свои успокаивающие круги.

— Ты спасла её, — произнёс он твёрдо, без тени сомнения. — Это было ради спасения. Фабио не дурак. Он видел ситуацию. Если бы ты не выстрелила, Амадо не успел бы перезарядиться, и тот ублюдок пристрелил бы её на месте. Ты купила ей те несколько секунд, которые спасли ей жизнь.

Он помолчал, и в тишине я слышала лишь ровный стук его сердца.

— Фабио многим обязан мне, — продолжил Валерио, и в его голосе появились знакомые стальные нотки. — И теперь — тебе. Никто не посмеет поднять на тебя руку или даже бросить косой взгляд. Ты под моей защитой. И, — он слегка повернул голову, и его губы коснулись моих волос, — После того, как ты метнула тот нож и в одиночку сократила численность отряда Саморано вдвое, я сомневаюсь, что у кого-то вообще возникнет желание с тобой связываться.

В его словах не было насмешки. Была гордость.

Я глубже прижалась к нему, чувствуя, как последние остатки напряжения покидают моё тело.

Он был моим якорем. Моей крепостью.

И в его уверенности была сила, которая заставляла верить, что всё действительно будет хорошо. Что в Барселоне нас ждёт не расплата, а новая глава.

И что Фабио, каким бы холодным и расчётливым он ни был, увидит в моём выстреле не предательство, а необходимость.

— Хорошо, — прошептала я, наконец полностью расслабившись в его объятиях. — Значит, вечер у Фабио. Надо будет придумать, что надеть.

— Белое платье либо нежно-голубое, — продолжил он, его взгляд скользнул по моему лицу, оценивающий и одобрительный. — С твоей внешностью это хорошо сочетается. Тем более ты ещё и загорела.

Он повернулся полностью ко мне, и его руки легли мне на талию, большие ладони сомкнулись на моих боках. Кончики его пальцев чуть касались низа живота, едва ощутимо, будто случайно. Но от этого прикосновения я вся сжалась внутри, словно пружина. В ушах зазвенело, и я почувствовала, как по спине пробежали мурашки.

Он заметил? Он что-то подозревает?

Но его лицо было спокойным, задумчивым, без тени подозрительности. Он просто выбирал наряд.

— Я так уж и быть, — вздохнул он с преувеличенной покорностью, и в его глазах заплясали знакомые озорные искорки. — Если ты так умоляешь, то надену тоже белый костюм. Чтобы мы были в тон. Как пара идеальных, невинных голубков.

Он произнёс это с такой мёртвой паночкой, что я не смогла сдержать смех, и внутреннее напряжение мгновенно испарилось.

Он ничего не знал. Это была просто моя паранойя.

— О да, — фыркнула я, качая головой. — Мы — эталон невинности. Особенно ты. Прямо ангел во плоти.

— Ну, я стараюсь, — парировал он, притягивая меня ближе. Его губы коснулись моего лба. — Значит, решено. Белое и ни слова больше. А то передумаю и надену чёрное.

— Согласна на твои условия, — улыбнулась я, прижимаясь к нему. — Главное — без чёрного. А то опять все шёпотом про «мрачного Варгаса» зашепчутся.

— Пусть шепчутся, — он провёл рукой по моим волосам. — Лишь бы боялись. И чтобы на мою жену смотрели с правильным выражением лица. Со страхом и уважением.

В его словах снова зазвучала та самая, привычная властная нежность, которая одновременно и согревала, и напоминала, в каком мире мы живём.

Валерио стал ко мне приставать.

Мы сидели на носу яхты, и его руки, только что лежавшие на моих загорелых плечах, стали скользить вниз по спине, а губы прижались к моей шее, солёной от морских брызг.

— Нет, — я покачала головой, пытаясь мягко отклониться назад.

— Ммм? — он нахмурился, не отрываясь.

Его губы продолжили свой путь к ключице, а ладонь уверенно легла на моё бедро поверх купальника.

— Валерио, я не хочу, — прошептала я, положив руку ему на грудь, чувствуя под пальцами горячую, влажную кожу. — Правда. Мне жарко на солнце и так. Голова кружится.

Он на секунду замер, приподняв голову. Его тёмные глаза бурили меня, выискивая признаки игры. Но, увидев моё поблёкшее от жары лицо и искреннюю усталость во взгляде, он тяжело вздохнул. Его рука ослабила хватку, но не убралась.

— Ладно, — буркнул он, откидываясь и притягивая меня за собой так, чтобы я лежала рядом, а не на нём. — Тогда просто полежим. Но если передумаешь — говори.

Его взгляд был уже не горящим, а просто усталым и тёплым. Его пальцы снова нашли мои, переплелись с ними и легли на раскалённый на солнце лежак.

Мы лежали молча, покачиваясь на волнах, и его уступка в этот раз была красноречивее любых слов.

— Как-то меня укачало, — вздохнула я, чувствуя, как мир начинает плыть перед глазами. — Пойду в тенёк. Наверное, солнечный удар.

Сделав шаг от него, я почувствовала, как ноги становятся ватными. Голова закружилась с такой силой, что я не успела даже вскрикнуть. Перила оказались слишком низкими, я перевалилась через них и с глухим всплеском рухнула в воду.

Вода сомкнулась над головой, оглушив всё звуки. Но вместо того, чтобы вынырнуть, я почувствовала, как меня тянет вниз. Не сила течения, а собственная слабость. Руки и ноги отказывались слушаться, тело стало тяжёлым и непослушным. Я беспомощно захлебнулась, солёная вода обожгла горло. Тёмно-зелёная глубина подступала всё ближе, а последний пузырь воздуха ускользнул от моих губ.

Почти сразу же в воду рядом со мной врезалась тёмная тень. Сильные руки обхватили меня, резко выдернув из объятий глубины.

Мы вынырнули, и я, давясь кашлем, хватая ртом воздух, увидела его лицо. Стримы воды стекали с его тёмных волос, а в глазах бушевала настоящая буря — дикий ужас, паника и ярость, смешанные воедино.

— Дыши! — его приказ прозвучал хрипло, пока он одной рукой удерживал нас обоих на плаву, а другой крепко держал меня, прижимая к своей груди.

Я пыталась, но кашель снова сковал меня. Он быстро, почти грубо, подтянул меня к борту яхты, где уже суетились перепуганные члены команды. Сильные руки помогли ему втащить меня на палубу. Я рухнула на тёплое дерево, дрожа всем телом и откашливая солёную воду.

Валерио опустился рядом на колени, его руки снова легли на мои плечи, но теперь не трясли, а сжимали с такой силой, будто боялись, что я рассыплюсь.

— Что случилось? — его голос был низким и сдавленным. — Ты просто упала. Как мешок.

— Голова... Закружилась, — прошептала я, чувствуя, как по телу разливается ледяная слабость. — В глазах потемнело... Я не специально...

Он не сказал ни слова. Он просто притянул меня к себе, и его объятие было таким же влажным, холодным и таким же безоговорочно крепким, как и в воде. Его губы прижались к моему мокрому виску.

— Врача,— бросил он через плечо кому-то из своих людей, не отпуская меня.

И тогда, глядя на его побелевшие от напряжения лицо и слыша бешеный стук его сердца, я поняла: это была не просто слабость.

— Валерио, наверное, давление у меня, — прошептала я, всё ещё дрожа и чувствуя, как подкашиваются ноги. — Может, гемоглобин упал. Или солнечный удар...

Врач, молодой мужчина с собранным и тревожным лицом, уже подбежал к нам, опустившись на колени на мокрой палубе. Он быстро открыл свой чемоданчик, пока Валерио, не отпуская меня из объятий, лишь отодвинулся на сантиметр, чтобы дать ему доступ.

— Дышите глубоко и спокойно, — тихо сказал врач, накладывая манжету тонометра на мою руку.

Валерио не сводил с меня взгляда, его мокрые волосы прилипли ко лбу, а глаза, тёмные и неотрывные, были полны безмолвных вопросов. Он сжимал мою другую руку так крепко, что кости ныли.

Цифры на тонометре поползли вниз. Врач внимательно посмотрел на дисплей, затем на меня.

— Давление пониженное, — констатировал он, снимая манжету. — Значительно. Пульс слабый, учащённый. — Он посветил мне в глаза маленьким фонариком, попросил проследить за движением его пальца. — Скорее всего, это сочетание теплового удара и резкого падения давления. Возможно, на фоне анемии. Вам нужно в прохладное помещение, покой и регидратация.

Я почувствовала, как рука Валерио сжала мою ещё сильнее.

— Анемия? — его голос прозвучал резко.

— Это лишь предположение, босс, — быстро ответил врач, почувствовав изменение в его тоне. — Нужны анализы, чтобы подтвердить. Сейчас главное — стабилизировать состояние.

— Сделай всё, что нужно, — приказал Валерио, и в его голосе не было места для возражений.

Его взгляд снова вернулся ко мне, смягчившись, но в глубине глаз по-прежнему бушевала буря. Он видел, что это не просто каприз или усталость.

Со мной и вправду было что-то не так.

Он легко, как перышко, поднял меня на руки, не обращая внимания на то, что мы оба были мокрые.

— В каюту, — коротко бросил он, и его шаги по палубе были быстрыми и решительными.

Я прижалась головой к его груди, слушая неровный ритм его сердца. Низкое давление, слабость, головокружение...

Причины, которые я назвала, были логичны.

Но в глубине души, там, где пряталась самая главная тайна, уже зрел крошечный, испуганный голос, который шептал, что причина может быть куда более веской и пугающей. И по напряжению в его теле я понимала — он слышит этот же шёпот.

Мы были в каюте. Прохладный воздух кондиционера обдувал мокрую кожу, заставляя меня дрожать. Валерио уложил меня на широкий диван, его лицо всё ещё было напряжённым и бледным.

— Может, нам лучше в пентхаус? — тихо спросила я, глядя на него. Каюта, несмотря на роскошь, казалась душной и тесной после случившегося. Её лёгкое покачивание лишь усиливало подступающую тошноту. — Я там посплю. Меня правда тут укачивает...

Он не ответил сразу. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на синяках под глазами, которые, казалось, проступили ещё явственнее. Он видел — это не просто каприз.

Я была бледной как полотно, и мои руки всё ещё мелко дрожали.

— Да, — наконец коротко бросил он, его голос был хриплым. — Собирайся. — Он развернулся и вышел из каюты, отдав тихие, но чёткие распоряжения кому-то из команды на испанском.

Через пятнадцать минут мы уже сидели в лимузине, который мчался по набережной обратно в небоскрёб.

Я прижалась лбом к прохладному стеклу, чувствуя, как слабость накатывает новой волной. Валерио сидел рядом, молчаливый и напряжённый. Его рука лежала на моём колене, большой палец время от времени проводил по коже успокаивающим жестом, но его молчание было красноречивее любых слов.

Он что-то подозревал или, по крайней мере, понимал, что происходящее выходило за рамки простого переутомления.

В пентхаусе он внёс меня прямо в спальню, уложил в прохладную постель и накрыл лёгким одеялом.

— Спи, — сказал он, садясь на край кровати и проводя рукой по моим волосам. — Я никуда не уйду.

Я кивнула, закрывая глаза. Но даже сквозь опущенные веки я чувствовала его пристальный, тяжёлый взгляд. Он не просто сидел рядом. Он стоял на страже. И на этот раз он охранял меня не от внешних угроз, а от чего-то, что таилось внутри меня самой.

Проснулась я от того, что мне плохо. Резко, до тошноты.

В животе всё сжалось в тугой, болезненный комок, а во рту скопилась противная, кислая слюна.

Я резко сорвалась с кровати, едва успев пробормотать «прости», и побежала в туалет, едва успевая добраться до раковины.

Меня вырвало. Спазмы шли один за другим, выворачивая наизнанку. Слёзы текли из глаз сами собой, смешиваясь с потом на висках.

Когда всё наконец стихло, я, обессиленная, облокотилась о прохладный фаянс, пытаясь отдышаться и прогнать остатки дурноты.

За спиной послышались шаги. Быстрые, тревожные. Я не успела даже поднять голову, как его руки уже легли на мои плечи.

— Анна? — его голос был сдавленным, полным тревоги, которую он уже не пытался скрыть.

— Всё... Всё в порядке, — попыталась я выдохнуть, но голос предательски дрогнул. — Просто... Съела что-то не то, наверное.

Его руки осторожно развернули меня к себе. Он изучал моё бледное, покрытое испариной лицо, следил за тем, как дрожат мои руки. Его взгляд был пристальным, аналитическим, почти клиническим. Он видел слишком много. Слишком много, чтобы списать это на несварение.

Он молча намочил полотенце холодной водой и мягко протёр мне лицо, шею, запястья. Затем набрал в стакан воды и протянул мне.

— Прополощи рот.

Я послушно выполнила, чувствуя, как холодная вода смывает противный привкус.

— Ложись обратно, — наконец сказал он, его голос был ровным, но в нём слышалось стальное напряжение. — Утром сделаем тест.

От этих слов у меня похолодело внутри. Не «вызовем врача». Не «сдадим анализы». А именно «сделаем тест».

Он уже всё понял или почти всё.

Я молча позволила ему отвести себя обратно в постель. Он уложил меня, поправил одеяло и сел рядом, положив руку мне на лоб, как бы проверяя температуру. Но в его глазах я читала не это.

Я читала безмолвный вопрос, на который боялась ответить даже сама себе. И его молчаливую, яростную решимость узнать правду, какой бы она ни была.

— Какой тест? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но внутри всё сжалось в ледяной комок.

— На беременность, — его ответ прозвучал тихо, но абсолютно чётко, без тени сомнения.

Он смотрел на меня, и в его тёмных глазах не было ни злости, ни надежды — только холодная, аналитическая ясность.

Он уже всё для себя решил.

— Валерио, я не беременна, — я заставила себя рассмеяться, но звук вышел фальшивым и надтреснутым. — У меня месячные были недавно. Помнишь? Я же тебе говорила.

Я смотрела ему прямо в глаза, пытаясь донести всю искренность своего обмана.

Но он был Валерио Варгасом.

Он читал людей лучше, чем книги.

Его взгляд скользнул по моему лицу, выискивая малейшую трещину в моём фасаде — подрагивание века, нервный тик в уголке губ.

Он медленно поднял руку и положил её мне на живот. Ладонь была тёплой и тяжёлой.

— Ты лжёшь, — произнёс он тихо, и в его голосе не было обвинения. Была простая, безжалостная констатация факта. — Ты побледнела. И твоё сердце... — его взгляд скользнул вниз, к моей груди, где сердце колотилось как сумасшедшее, — Бьётся так, как будто ты только что убежала от погони.

Он наклонился ближе, и его лицо оказалось в сантиметрах от моего.

— Ты не смотришь на меня, когда говоришь это. И твой пульс... Я чувствую его здесь, — он слегка надавил ладонью на мой низ живота. — Он скачет, как у загнанного зверя. Ты либо беременна, либо смертельно больна. И я почти уверен, что это не болезнь.

Я замерла, не в силах выдержать его пронзительный взгляд. Вся моя ложь, всё моё притворство рассыпалось в прах под тяжестью его проницательности.

Он видел меня насквозь.

— Я... — голос сломался, и я беспомощно опустила глаза.

— Молчи, — он резко поднялся с кровати. — Утром куплю тест и мы это выясним.

Он вышел из спальни, оставив меня одну с гулким стуком собственного сердца и давящей тяжестью правды, которая вот-вот должна была вырваться наружу.

Тишина в комнате была оглушительной.

Я сидела на кровати, обхватив руками живот, словно пытаясь защитить невидимую, хрупкую жизнь, которая, возможно, уже пустила там корни.

И единственная мысль, что молотком стучала в висках: «Если мы узнаем, что я беременна, он наверняка заставит меня сделать аборт».

Дети были уязвимостью.

Слабостью.

Ошибкой.

А он не терпел ошибок. Он методично выжигал всё, что могло представлять угрозу его власти, его контролю.

И этот ребёнок... Наш ребёнок... Стал бы величайшей угрозой из всех возможных. Живым, дышащим доказательством того, что его железная воля дала сбой.

А я?

Я была всего лишь сосудом. «Третьим типом». Его собственностью. И у собственности не спрашивают согласия.

«Я же совсем не смогу потом иметь детей, есть большие риски...»

Эта мысль пронзила меня ледяной иглой.

Это было осознание, что он одним своим решением может навсегда лишить меня будущего, о котором я когда-то наивно мечтала.

Того самого, с домом у моря и смехом детей.

Он мог отнять у меня саму возможность когда-нибудь, в другом мире, в другой жизни, стать матерью. Сделать меня бесплодной пустыней, как и он сам — в душе.

Слезы подступили к горлу, горькие и беспомощные.

Я боролась с ним за свою свободу, за своё достоинство, но эта битва была другой.

Это была битва за право дать жизнь.

И я боялась, что проиграю её, даже не успев начать.

Я посмотрела на дверь, за которой он исчез.

Завтра он купит тест и тогда всё решится.

И я, его мятежная принцесса, оказалась перед самым страшным выбором в своей жизни: подчиниться тирану, которого люблю, или вступить в бой, который может уничтожить нас обоих.