Его конец. Возрожденная.

Не забывайте ставить звездочки. Буду очень благодарна.

С того момента, как я дала согласие, прошло восемь месяцев.

Пыль времени осела на воспоминаниях, сгладив острые углы, но не изменив их сути.

Мне исполнилось двадцать два года.

Два года.

Целых два года пролетели в этой тюрьме. Вот только я уже давно, сознательно и добровольно, выбрала эти стены, своего тюремщика .

Валерио же скоро стукнет двадцать пять — возраст, когда в нормальном мире только начинают строить карьеру, а он уже несколько лет несёт на своих плечах бремя целой империи, построенной на насилии и власти.

Клятва была произнесена. Церемония была короткой, лишённой пафоса, но невероятно тяжёлой.

Я стояла перед ним и его людьми, мои слова, отдающие мне саму себя в его вечное владение, эхом отдавались в тишине кабинета. Не было ни свечей, ни древних ритуалов — лишь холодная констатация факта, скреплённая взглядом, в котором читалось, чем просто удовлетворение от приобретённой собственности.

С того дня что-то сдвинулось.

Взгляды солдат, прежде бывшие оценивающими или пренебрежительными, теперь несли в себе оттенок уважения, пусть и вынужденного.

Я стала не просто «зверушкой босса», а частью структуры.

Его частью.

Война с семьёй Саморано тлела, как плохо затушенный костёр, то разгораясь кровавыми стычками на границах, то затихая в напряжённом ожидании. Они не оставляли попыток подорвать влияние Валерио, а он, в свою очередь, методично уничтожал их опорные точки.

Но над всем этим, как дамоклов меч, висела другая, более дальняя и личная война — с Скалли из Нью-Йорка.

И именно она не давала мне покоя.

Мысль, что Валерио до сих пор вынашивает план похищения той девушки — дочери консильери Энтони, — не отпускала меня.

Я дала себе слово.

Я сделаю всё, чтобы переубедить его. Использую всё своё влияние, всю ту странную власть, что я обрела над ним, чтобы отговорить от этого шага. Втягивать невинную девушку в наш кровавый водоворот... Это было чудовищно даже по меркам этого мира.

А если не получится... Если его одержимость окажется сильнее... Тогда я сделаю всё, чтобы помочь той девушке.

Тайно.

Независимо от последствий для себя.

Сейчас в Барселоне апрель. Воздух становится теплее, город потихоньку оживает после зимы.

Скоро май, а за ним — жаркое испанское лето. Но какое-то внутреннее предчувствие, холодная тяжесть на душе, подсказывает мне, что это затишье — обманчиво.

Гроза собирается.

И когда она грянет, отголоски дойдут не только до Барселоны, но и до далёкого Нью-Йорка, и моя роль будет испытана на прочность.

Спустившись вниз на кухню в поисках кофе, я застала Ренато, стоявшего у окна и смотревшего в пустоту с нехарактерной для него отрешенностью.

Его обычно каменное лицо было напряжено, брови сведены.

— Ренато? — окликнула я его тихо.

Он медленно повернул голову, и его взгляд был тяжёлым, будто отягощённым невысказанными мыслями.

— Что случилось? — прошептала я, подходя ближе и инстинктивно понижая голос.

— Ничего, — он отмахнулся, но его голос звучал глухо, и он избегал моего взгляда, возвращаясь к созерцанию сада.

Я не отступала, продолжая смотреть на него.

— Ренато, — снова позвала я, на этот раз твёрже. — Говори мне. Ты ведь врёшь. Что-то случилось.

Он обернулся и уставился на меня, его взгляд был испытующим и усталым.

— Мы же сплетницы, подружки! — напомнила я ему, пытаясь разрядить обстановку старой шуткой, но в голосе моём слышалась лишь настойчивость. — Давай, говори. Я всё равно узнаю.

Он тяжело вздохнул, и его плечи слегка опустились, словно под грузом невыносимой тяжести. Он сделал шаг ближе, чтобы никто не услышал, и его шёпот был едва различим.

— У той... У той, кого мы хотим похитить, — он сделал паузу, подбирая слова, — Появился сын. Недавно.

Ледяная волна прокатилась по моему телу. Я замерла на месте, чувствуя, как кровь отливает от лица.

Ребёнок.

— На похищение... Пойду не я, — продолжил Ренато, и в его голосе впервые за всё время я услышала отчётливую ноту страха. — Боюсь, что... Может что-то случиться. Случиться с тем, кто не должен пострадать.

Я схватила его за руку, мои пальцы впились в ткань его рубашки.

— Ренато, слушай меня, — мой шёпот стал отчаянным, полным мольбы. — Постарайся... Уговори тех, кто пойдёт. Уговори их, чтобы они... Чтобы они не тронули ребёнка. Любой ценой. Скажи им... Я не знаю, придумай что-нибудь! Скажи, что Валерио прикажет снять с них кожу, если они посмеют дотронуться до него!

Я смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых читался неподдельный ужас. Я, видевшая кровь и смерть, я, принявшая этот жестокий мир, — я не могла смириться с мыслью о том, что могут тронуть ребёнка.

Это было той чертой, которую я не была готова переступить даже мысленно.

Ренато смотрел на моё искажённое страхом лицо и медленно кивнул.

— Постараюсь, — коротко и с огромной долей сомнения выдохнул он.

— А кто... Кто пойдёт? — прошептала я, почти не надеясь на ответ.

Ренато на мгновение заколебался, затем тихо выдохнул:

— Три головореза. Выберет Валерио.

Три безликих солдата, для которых ребёнок — всего лишь помеха или разменная монета.

Моё сердце сжалось в ледяной ком.

Теперь эта миссия, и без того отвратительная, стала в моих глазах настоящим кошмаром. И я понимала, что мои тихие просьбы, мой шёпот в полумраке кухни — это всё, что я могу сделать. Ничтожно малая капля в море жестокости, которое вот-вот должно было разверзнуться.

Я развернулась и, не раздумывая, направилась в кабинет Валерио. Я не стала стучать, резко толкнув тяжелую дверь и войдя внутрь. Он сидел за своим массивным столом, изучая что-то на планшете, но при моём появлении мгновенно поднял на меня взгляд.

— Мятежная принцесса, — произнёс он, откладывая планшет в сторону.

Я глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в коленях, и подошла к нему. Не говоря ни слова, я присела на край стола, прямо перед ним.

Он внимательно посмотрел на меня, затем медленно поднялся и встал так близко, что оказался между моих расставленных ног. Его близость обычно сковывала, но сейчас я искала в ней опору.

Моя рука сама потянулась к нему, и я погладила его сжатую в кулак кисть, ощущая под пальцами напряжённые сухожилия.

— Валерио, — прошептала я, заставляя его встретиться с моим взглядом.

— Да? — его ответ был коротким, но в его тёмных глазах я увидела готовность выслушать.

— Ты же... Ты же любишь детей, да? — начала я, подбирая слова. — Ну, точнее, не то чтобы любишь, но... В обиду ты их не дашь, да? Они для тебя... вне войны?

Он не моргнув глазом выдержал мой взгляд.

— Верно, — твёрдо подтвердил он. — Дети не виноваты в грехах своих родителей. Они вне войны.

Облегчение, острое и сладкое, волной хлынуло на меня, но тут же сменилось новой волной страха.

Этих слов было недостаточно.

Я сжала пальцами ткань его пиджака, вцепившись в неё.

— Валерио, — мой голос дрогнул, предательски выдав всю глубину моего ужаса. — Я знаю. Я знаю, что у той, кого вы хотите похитить, есть ребёнок. И что ты пошлёшь трёх головорезов.

Я увидела, как его взгляд на мгновение стал остекленевшим, в нём мелькнуло холодный анализ — он понял, откуда у меня информация, но он не перебил меня.

— Пожалуйста, — я почти не дыша, впилась в него взглядом, умоляя, заклинаю. — Я тебя прошу... Пожалуйста. Прикажи им. Прикажи им, чтобы они не трогали ребёнка. Ни при каких обстоятельствах. Чтобы даже не смотрели в его сторону.

Слёзы, которых я не позволяла себе пролить, подступили к горлу, делая голос хриплым и сдавленным.

— Я не переживу, Валерио. Честно. Не переживу, если узнаю, что на твоих руках... Что из-за твоего приказа пролилась кровь ребёнка. Это... Это сломает что-то во мне.

Я говорила не как член его семьи, не как его «третий тип». Я говорила с ним как человек, умоляющий другого человека сохранить последние крупицы человечности в этом аду.

И в его глазах, пристально изучающих моё искажённое болью лицо, я видела не гнев, а тяжёлую, глубокую работу мысли.

Он взвешивал.

Взвешивал мои слова, мою искренность, цену этого обещания.

— Хорошо, — его голос прозвучал тихо, но с той самой стальной интонацией, что не оставлял сомнений в его решении.

Он коротко кивнул.

— Я скажу им. Прикажу, чтобы они не трогали ребёнка. Ни при каких обстоятельствах.

Обещание, данное не боссом своему солдату, а человеком — человеку, который для него что-то значил.

Я выдохнула, и всё напряжение, сковывавшее меня последние минуты, вырвалось наружу одним долгим, срывающимся вздохом.

Моё тело обмякло, и я бессильно уткнулась лбом в его грудь, чувствуя под щекой прохладную ткань его рубашки и твёрдые мышцы.

Его рука поднялась, и его пальцы медленно, почти нежно, погрузились в мои волосы, гладя их с непривычной мягкостью.

Я подняла взгляд, мои глаза, наверное, ещё блестели от непролитых слёз, и встретилась с его тёмным, сосредоточенным взором.

Без единого слова, движимая порывом безмерной благодарности, я потянулась к нему и прикоснулась губами к его губам.

Его губы ответили мне — не сразу, а после короткой паузы, будто он позволил моменту задержаться в воздухе. Затем он поцеловал меня в ответ — твёрдо, властно, но без привычной агрессии.

Когда мы разомкнули губы, на его устах играла редкая, почти невидимая улыбка, что затрагивала не только губы, но и его глаза.

— Правильно мыслишь, — произнёс он тихо, его дыхание смешалось с моим, и в этих словах слышалось не просто одобрение, а глубокая, безмолвная благодарность за то, что я заставила его остаться человеком в тот момент, когда это было важнее всего.

Я потянула его снова, и на этот раз он встретил мои губы без малейшего промедления, как будто и сам ждал этого.

Его ответ был мгновенным и властным, но в нём чувствовалась та же странная нежность, что и в его прикосновении к моим волосам.

Его руки, тёплые и сильные, легли на мои бёдра, пальцы впились в джинсовую ткань, притягивая меня ближе к краю стола и к нему самому, стирая последние остатки дистанции.

— Совращаешь меня? — его шёпот прозвучал прямо у моих губ, низкий, бархатный и полный того самого, знакомого вызова, но без привычной едкой насмешки. В нём слышалось скорее любопытство и смутная надежда.

Я оторвалась от его губ всего на сантиметр, чтобы перевести дух, и посмотрела ему прямо в глаза, в их тёмные, почти чёрные глубины, где теперь плясали весёлые искорки.

— Может быть, — парировала я, и мои губы растянулись в лёгкой, вызывающей улыбке.

Он коротко усмехнулся, и его руки скользнули с моих бёдер на талию, крепче прижимая к себе.

— Тогда у тебя отлично получается, мятежная принцесса, — прошептал он, и его губы снова нашли мои, начиная новый, уже более глубокий и неторопливый поцелуй, в котором не было места ни войнам, ни похищениям, ни чему-либо, кроме нас самих.

Его руки, тёплые и уверенные, уже нашли пряжку моих шортов и начали их расстёгивать, когда в дверь раздался настойчивый, резкий стук.

— Я занят! — рыкнул он, не отрывая губ от моей шеи, его дыхание обжигало кожу.

— ¡Jefe, hay algunos matones aquí! — донёсся из-за двери взволнованный голос на испанском. (Босс, там приехали головорезы!)

— No me importa, tengo cosas más importantes que hacer aquí que matones, — отрезал Валерио, его слова прозвучали приглущённо из-за того, что его рот был прижат к моей ключице. (Мне плевать, у меня тут дела поважнее головорезов).

— ¡Jefe, es urgente! ¡Es urgente de verdad! — настаивал голос за дверью, в нём слышалась настоящая паника. — ¡Los matones de tu padre! (Босс, тут срочно! Прям очень! Головорезы вашего отца!)

Валерио замер.

Его тело, секунду назад расслабленное и податливое, вдруг стало напряжённым, как струна. Он медленно отстранился, и я увидела его лицо. Вся досада и страсть мгновенно испарились, сменившись ледяной, сосредоточенной яростью. Его глаза потемнели, став почти чёрными.

— Придётся с нашим сексом повременить, мятежная принцесса, — произнёс он ровным, но опасным голосом. — У меня появились дела.

— Какие? — спросила я, всё ещё пытаясь отдышаться, сердце колотилось где-то в горле. — О чём они говорили?

— Тебе пора испанский учить, — бросил он через плечо, уже направляясь к выходу. Его походка стала другой — жёсткой, хищной. — Головорезы приехали. Мои... Точнее, те, что когда-то служили моему отцу.

Последняя фраза повисла в воздухе, наполненная скрытой угрозой.

Я быстро встала, дрожащими пальцами поправила смятую одежду и, не раздумывая, вышла из кабинета следом за ним.

Мысли путались.

Головорезы его отца... Алехандро Варгаса. Мёртвого тирана, чья тень до сих пор нависала над всем особняком. Их визит не мог сулить ничего хорошего.

Это была не просто помеха — это было напоминание о прошлом, которое, казалось, никогда не отпускало Валерио. И я инстинктивно понимала, что должна быть рядом. Не как любовница, не как «мятежная принцесса», а как его тень.

Его «третий тип».

Почти выбежав из кабинета, я встала за спиной Валерио, чуть поодаль, рядом с Ренато, который уже был здесь и наблюдал за происходящим с каменным лицом.

Мой взгляд скользнул по трём мужчинам, стоявшим в холле. Они были воплощением старой, жестокой школы.

Один — массивный, как гора, с аккуратно подстриженной бородой и холодными, оценивающими глазами, в которых читался расчётливый ум.

Другой — со шрамом, который багровой полосой рассекал его лицо от виска до угла рта, придав его и без того грубым чертам зловещее выражение.

И третий — с постоянной, застывшей ухмылкой на тонких губах, от которой по спине бежали мурашки. В его глазах читалось чистое, немотивированное удовольствие от происходящего.

Моё сердце сжалось в ледяной ком.

Неужели Валерио возьмёт именно их?

Эти люди, казалось, сошли со страниц учебника по патологической жестокости.

Я посмотрела на Ренато. Он стоял неподвижно, его взгляд был тяжёлым и безразличным.

Он, должно быть, видел их не раз ещё при старом боссе. Для него они были просто инструментами, пусть и отполированными до блеска в аду.

— Разговаривайте на английском, — приказал Валерио ровным, но не оставляющим пространства для возражений тоном.

Кто-то из троицы — тот, что с ухмылкой, — тихо, беззвучно посмеялся, плечи его слегка вздрогнули.

«Отбитые на голову», — пронеслось у меня в голове.

Вперёд вышел мужчина с бородой, его массивная фигура казалась ещё больше в тесном пространстве холла.

— Валерио Варгас, — его голос был низким и хриплым, будто просевшим от песка и виски. — Мы приехали, как ты и сказал.

— Это отлично, — Валерио коротко кивнул, его лицо было маской холодной деловитости. — У вас на подготовку времени до мая. А получается месяц. План, оружие, все детали — можете обсудить с Ренато.

Он сделал крошечную паузу, и воздух стал густым, как сироп.

— Проведёте всё хорошо — останетесь в рядах. Провалите... — его взгляд, острый как бритва, медленно скользнул по лицам каждого из троих, — Пулю в лоб.

Он не повышал голос, но в этих последних словах была такая абсолютная, неоспоримая уверенность в своей власти, что даже ухмыляющийся тип на мгновение замер.

И я стояла за его спиной, понимая, что эти люди — призраки из самого тёмного прошлого Валерио — теперь будут работать на него.

И от их успеха зависела не только судьба той девушки и её ребёнка в Нью-Йорке, но и хрупкое равновесие, что установилось между мной и человеком, который только что отдал приказ, способный сломать нас обоих.

Ренато и трое головорезов удалились, их шаги затихли в коридоре.

Я обошла Валерио и встала прямо перед ним, преграждая ему путь, моё лицо было серьёзным.

— Уже потрахаться хочешь? — он ухмыльнулся, его взгляд скользнул по мне с привычной смесью одержимости и насмешки.

— Валерио, ты не сказал им про ребёнка! — выпалила я, не обращая внимания на его намёк.

Тревога снова сжала мне горло.

— Ренато скажет. Не переживай, — он отмахнулся, его рука поднялась, и большим пальцем он провёл по моему подбородку в успокаивающем жесте, который, однако, не принёс успокоения. — Сейчас они под его руководством. Он главный капитан, ведь. Он донесёт все нюансы.

Я пристально смотрела ему в глаза, пытаясь найти в их тёмной глубине хоть каплю сомнения или неуверенности.

— То есть они сейчас... Его головорезы? — уточнила я, с трудом веря в это.

Передать таких отпетых типов под начало Ренато, человека, чья преданность Валерио не вызывала сомнений, но чьи методы могли быть не в состоянии обуздать их дикость.

— Именно так, — он кивнул, и его пальцы легли мне на шею, мягко массируя напряжённые мышцы. — Я бы с тобой куда-нибудь сейчас полетел. На море. Устроили бы второй медовый месяц.

Его слова, обычно такие жёсткие, сейчас прозвучали почти как мечта, как попытка отгородиться от надвигающегося кошмара.

— Так почему мы не можем полететь? — спросила я, и в моём голосе прозвучала не просто досада, а отчаянная попытка вырвать его из этой воронки, куда он себя затягивал.

— Анна, — его голос потерял всю игривость и стал плоским, обрезанным. — Мне нужно сидеть сейчас на своём месте. Потому что скоро похищение. Нью-Йорк — не Дубай. Там свои правила, свои монстры. Если что-то пойдёт не так, мне нужно быть здесь, чтобы реагировать.

Я смотрела на него, и сердце разрывалось от бессилия. Я видела в его глазах не только решимость, но и ту самую старую, незаживающую рану, которую нанёс ему отец, и которая теперь толкала его на этот безумный шаг.

— Я тебя уже никак не отговорю? — прошептала я, и в этом шёпоте была вся моя боль, страх и осознание собственного бессилия.

Он посмотрел на меня с той смесью одержимости и какой-то почти что жалости, что всегда появлялась, когда я пыталась достучаться до того, что осталось в нём от человека.

— У тебя не получилось бы, — тихо, но с безжалостной прямотой ответил он. — Даже если бы ты была единственным человеком на земле. Некоторые демоны... Слишком громко кричат в тишине, чтобы их можно было игнорировать.

Он говорил не о Скалли.

Он говорил о призраке Алехандро Варгаса, который до сих пор жил в стенах этого особняка и в глубине его души. И я понимала, что это сражение мне не выиграть.

Остаётся только надеяться на Ренато и готовиться к последствиям.