18 Заезд - Критическое изменение условий.
Оскар проснулся от того, что ему было слишком тепло.
Это было странное, забытое чувство — тяжесть чужого тела, спутавшиеся простыни и чье-то дыхание, щекочущее кожу у ключицы. Ландо спал, наполовину навалившись на него, смяв простыни в тугой жгут. Тяжелая нога Норриса покоилась поверх бедер Оскара, а лицо было уткнуто куда-то в район его шеи и ключицы. В комнате пахло отелем, вчерашним вином и чем-то еще — тем острым, влажного мускуса, который бывает только после секса.
Оскар лежал неподвижно, глядя в серый потолок отельного номера.
Внутри него не было привычного порядка. Обычно он точно знал, который час, какой у него пульс и что он будет делать через десять минут. Сейчас всё это исчезло. Вместо четкого плана в груди ворочалось что-то тяжелое, горячее и совершенно неуправляемое. Ему хотелось зарыться пальцами в спутанные волосы Ландо, прижать его к себе так крепко, чтобы сломать ребра, и одновременно с этим — вскочить, одеться и сбежать на другой континент, потому что близость Ландо ощущалась почти физической болью. Контроль, который он выстраивал годами, просто испарился.
Ландо вздрогнул и открыл глаза.
Он не просыпался долго. Он распахнул глаза, резко вдохнул, и его тело тут же напряглось, превращаясь из расслабленного, теплого комка в натянутую струну. Оскар задержал дыхание, ожидая привычной реакции Ландо: смущения, нервного смешка, потока слов или извинений. Он готовился успокаивать чужую истерику.
Но Ландо молчал.
Норрис медленно, с пугающей аккуратностью убрал свою руку с груди Оскара. Он сел на краю постели, спиной к Пиастри. В тусклом утреннем свете Оскар видел, как напряглись мышцы на его лопатках.
— Блядь, — тихо произнес Ландо. Голос был сухим и совершенно бесцветным.
— Ландо… — Оскар приподнялся на локтях, голос предательски дрогнул.
— Не надо, — Ландо поднял руку, останавливая его жестким, рубящим движением. Он не обернулся. Потянулся за своими смятыми джинсами, валявшимися на полу, и начал методично в них втискиваться.
Оскар нахмурился, чувствуя, как его собственная уязвимость сменяется непониманием. Ландо вел себя... как робот. Как тот самый робот, которым Ландо всегда называл самого Оскара.
— Ты собираешься просто уйти? — спросил Пиастри. В его тоне помимо воли прорезалась горечь, которую он не смог замаскировать.
Ландо наконец повернулся. Он был бледным, под глазами залегли глубокие тени, но взгляд был абсолютно стеклянным. Он смотрел на Оскара так, будто видел перед собой не человека, с которым провел ночь, а сложный гоночный инцидент, который нужно поскорее разобрать и забыть.
— А что ты предлагаешь, Оск? Заказать завтрак в постель и обсудить наши чувства? — Ландо натянул вчерашнюю футболку, скривившись от запаха. — Мы перебрали. Мы оба были на взводе после вчерашнего. Слишком много адреналина, слишком много давления. Сбросили напряжение. Бывает.
Оскар почувствовал, как по коже пробежал мороз.
— Сбросили напряжение? — переспросил он. Его голос упал до опасного, шипящего шепота. — Ты сейчас серьезно называешь то, что было ночью... сбросом напряжения?
— А чем еще это назвать? — Ландо истерично усмехнулся, но глаза оставались мертвыми. Он искал кроссовки, избегая смотреть на смятую постель. — Стратегическим партнерством? Мы гонщики, Пиастри. У нас чемпионат на кону. Мне нужно думать о том, как вырвать у Макса очки, а не о том, как мы с тобой вчера...
— Заткнись, — Оскар вскочил с кровати. Ему было плевать, что он обнажен. Он в два шага преодолел расстояние между ними и схватил Ландо за плечо, с силой разворачивая к себе.
Маска Ландо треснула. Он попытался вырваться, но хватка Оскара была стальной.
— Не смей, — процедил Оскар, глядя сверху вниз в расширенные от паники глаза Ландо. Внутри австралийца сейчас не было ни капли холодного расчета. Только чистая, неприкрытая ярость уязвленного человека. — Не смей обесценивать это своей ебучей аналитикой, Ландо. Ты не я. Не пытайся играть в меня, Ландо. У тебя не получается. Твои руки дрожат.
— Отпусти! — Ландо дернулся сильнее, его голос сорвался, обнажая ту самую истерику, которую он пытался спрятать за цинизмом. — Ты хочешь правды?! Хорошо! Правда в том, что это была катастрофа, Оскар!
Норрис оттолкнул его, тяжело дыша. Грудь вздымалась, руки дрожали.
— Если я буду помнить, каково это — касаться тебя, — Ландо ткнул пальцем в грудь Пиастри, — я не смогу зайти в поворот на триста в час, зная, что ты внутри. Я буду тормозить раньше. Я буду беречь тебя, понимаешь? А я не имею права тебя беречь. Я должен хотеть уничтожить тебя на треке, Оскар! А как я, блядь, это сделаю, если у меня в голове будет крутиться то, как ты стонал вчера ночью?!
В комнате повисла тяжелая, душная тишина. Оскар отступил на полшага. Ярость отступила, оставив после себя оглушающее осознание. Ландо был прав. Жестоко, безжалостно прав. Их близость не решила проблему их соперничества. Она превратила её в бомбу замедленного действия.
Раньше они просто боролись за место под солнцем. Теперь они рисковали жизнями друг друга, потому что инстинкт самосохранения и спортивная злость оказались отравлены чем-то совершенно иным. Любовью? Привязанностью? Страстью?
Какая разница, если на трассе любое из этих чувств — смертельный приговор.
— Ты думаешь, я этого не понимаю? — тихо спросил Оскар. Его голос лишился жесткости. В нем прозвучала почти детская растерянность. — Ты думаешь, мне легко знать, что моя единственная слабость теперь носит оранжевый комбинезон с четвертым номером? Мы оба в дерьме.
Ландо замер у двери. Он смотрел на Оскара так, словно тот только что признался в чем-то непоправимом. Его губы дрогнули, он хотел что-то сказать, но вместо этого просто качнул головой. Норрис закрыл глаза и с силой потер лицо обеими руками.
— Мы сломали всё, Оск, — пробормотал Ландо сквозь пальцы. — Мы окончательно всё сломали.
— Наверное, Значит, будем гоняться на сломанном, — жестко ответил Оскар. Он отвернулся, поднял свои джинсы и начал одеваться. Движения снова стали резкими, отточенными, но теперь Ландо видел, чего стоит ему этот контроль. — Вылет в час. Увидимся в аэропорту. Постарайся до этого времени найти свою «холодную голову», Ландо. Она тебе понадобится.
Ландо не ответил. Он молча вышел из номера, аккуратно прикрыв за собой дверь.
Оскар остался стоять посреди разгромленной комнаты. Он посмотрел на свои руки — они дрожали. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Он всегда считал, что чувства — это то, что можно откалибровать. Оказалось, что чувства — это когда тебе вырывают двигатель на полном ходу, а ты всё равно пытаешься ехать дальше.
***
Лас-Вегас обрушился на них сухим, колючим холодом пустыни и агрессивным неоном, от которого саднили глаза. После влажной духоты этот город казался пластиковой, пересвеченной декорацией — идеальным местом, чтобы окончательно потерять рассудок.
После Сан-Паулу они не разговаривали. Пять дней тишины, прерываемой только официальными письмами от инженеров и сухими кивками на базе в Уокинге. Ландо виртуозно исполнял роль «пилота, у которого нет ни свободной секунды». Симулятор, брифинги, спонсорские ужины, экран телефона — он возвел вокруг себя глухую стену отчуждения. И Оскар не мог — или не смел — пробиться.
В Вегасе всё стало хуже.
Ночная гонка, безумный график, а в мертвенно-белом свете боксов лица людей казались восковыми.
— Ты теряешь две десятые в третьем секторе, — произнес Оскар.
Они сидели в моторхоуме после первой практики. Они сидели в моторхоуме после первой практики. Вокруг было полно людей — механики, пиарщики, какие-то вип-гости. Идеальное место для Ландо, чтобы спрятаться за шумом. Он даже не оторвал взгляда от своего планшета.
— Я в курсе, Оскар. Прогрев шин. Разберусь.
— Ты перетормаживаешь перед двенадцатым поворотом, — Оскар не отступал. Его голос был ровным, почти безжизненным, но внутри него всё вибрировало от едва сдерживаемого желания схватить Ландо за воротник и вытащить в тихий коридор. — Это не шины. Это концентрация.
Ландо наконец поднял голову. В его потемневших глазах не осталось ничего от того парня, который неделю назад, выдохшись, засыпал на его плече. Только колючая, загнанная в угол злость.
— Спасибо за мастер-класс, — выплюнул он. — За своими тормозами следи. У тебя там тоже не всё гладко.
Он резко поднялся и вышел, оставив Оскара наедине с цветными графиками телеметрии, которые внезапно перестали иметь всякий смысл.
Ближе к полуночи, когда паддок начал погружаться в тишину, а настоящий Вегас за его ограждениями только входил во вкус, Оскар нашел его.
Ландо стоял на задней террасе моторхоума McLaren, там, где тень от здания скрывала его от камер. Он курил — редкая, грязная привычка, всплывающая только в моменты, когда нервная система давала сбой. Красный огонек сигареты ритмично вспыхивал в темноте.
— Травишь легкие перед главным уикендом? — негромко спросил Оскар, шагнув за границу света.
Ландо вздрогнул, но не обернулся. Он выпустил струю дыма, которая тут же растворилась в холодном воздухе Вегаса.
— Пошел нахуй, Оскар, — бросил он с показной ленью, которая трещала по швам. — Серьезно. Засунь свои советы сам знаешь куда.
Оскар подошел ближе, останавливаясь на расстоянии вытянутой руки. Того безопасного личного пространства, которое они выстраивали месяцами, больше не существовало — оно сгорело в Бразилии.
— Долго ты еще будешь прятаться? — спросил Оскар. Его тон стал жестче. — Играть в оскорбленную невинность? Мы в одной команде. Нам нужно делить трек.
Ландо резко развернулся. Отблески далеких вывесок мазнули по его лицу — бледному, с залегшими тенями под глазами.
— Делить трек? — он сделал агрессивный шаг вперед, вторгаясь в пространство Оскара. — Хочешь поговорить о треке? Отлично. Ладно. Давай поговорим о том, что я не могу спать, потому что в каждом ебучем сне я вижу твое лицо. Давай поговорим о том, что я боюсь входить в поворот рядом с тобой, потому что мой мозг орет мне, что я не должен тебя задеть. Ты понимаешь, что ты сделал со мной?
— Что я сделал? — Оскар почувствовал, как спокойствие, которое он так долго имитировал, дает трещину.— Это было взаимно, Ландо. Не смей выставлять меня единственным виноватым в том, что мы оба не смогли держать себя в руках.
— Ты всегда в руках! — Ландо сорвался на шепот, полный яда.— Ты — гребаный компьютер! Ты переоделся, почистил зубы и пошел на брифинг с таким видом, будто мы просто обсуждали стратегию на пит-стоп. А я... я на куски разваливаюсь, Оскар. Каждый раз, когда ты проходишь мимо, мне хочется либо разбить тебе лицо, либо...
Он замолчал, затягиваясь сигаретой так сильно, что огонек почти обжег его пальцы.
— Либо что? — Оскар сделал еще шаг. Между ними осталось меньше десяти сантиметров. — Договаривай. Если мы решили быть честными в этом чертовом городе грехов, то давай до конца.
Ландо с силой отшвырнул сигарету. Она ударилась об асфальт, брызнув искрами.
— Либо впечатать тебя в стену и закончить то, что мы начали, — выплюнул он. — Но это ничего не решит. Это сделает только хуже. Мы — два гонщика, Оскар. Мы не можем быть «нами». Мы — конкуренты. Мы — два эгоиста, которым слишком тесно на одной трассе.
Оскар смотрел на него, тяжело дышащего, загнанного, и впервые почувствовал странное превосходство. Не гоночное. Человеческое. Потому что он сам уже прошел стадию отрицания, а Ландо всё еще пытался сбежать.
— Думаешь, мне легко? — голос Оскара упал до хриплого полушепота. — Думаешь, у меня пульс не срывает метрики, когда я вижу твой номер в зеркалах? Ты думаешь, мои датчики не зашкаливают, когда я вижу тебя в зеркалах? Ландо, я не компьютер. Я просто... я привык прятать поломки. Но ты — это не поломка. Ты — критическое изменение условий трека. И я не собираюсь их игнорировать.
Он поднял руку и жестко, почти требовательно обхватил шею Ландо, большим пальцем касаясь линии челюсти. Кожа Норриса была ледяной от ветра, но мгновенно отозвалась лихорадочным теплом. Ландо судорожно выдохнул, но не отстранился.
— Мы оба сломаны, — продолжил Оскар, не разрывая зрительного контакта. Его глаза в темноте казались почти черными. — И Вегас — лучшее место, чтобы проиграть всё. Но я не позволю тебе снова уйти в режим сбережения. В воскресенье мы будем гоняться на пределе. И если ты не сможешь меня обогнать из-за того, что думаешь о моей постели — значит, ты проиграл не мне. Ты проиграл самому себе.
Пальцы Ландо стальной хваткой впились в запястье Оскара, сжимая до боли.
— Ты ненавидишь меня за то, что я заставляю тебя чувствовать, — едва слышно произнес Норрис.
— Нет, — Оскар подался вперед, так, что они почти столкнулись лбами. — Я ненавижу себя за то, что мне этого мало.
Где-то над Стрипом с оглушительным грохотом расцвел фейерверк — Вегас праздновал чью-то очередную иллюзию победы. Здесь, в холодной тени моторхоума, два человека стояли на краю пропасти, осознавая пугающую истину: воскресная гонка станет самой опасной в их карьере.
Потому что теперь ставки были выше, чем титул. На кону стояло их умение оставаться профессионалами, когда внутри всё превратилось в расплавленный металл.
— Увидимся в квалификации, — Ландо резко отпустил его руку, делая шаг назад, в темноту. — И не жди, что я оставлю тебе место в повороте.
— Я и не жду, — ответил Оскар, глядя, как растворяется его силуэт. — Я сам его заберу.
***
Когда стартовал решающий сегмент квалификации, все десять пилотов выкатились на «промежуточных». Свист турбин смешивался с гулом трибун, создавая симфонию чистого адреналина.
В гараже McLaren воздух был густым от напряжения. Механики работали молча, стараясь не смотреть на мониторы, где два оранжевых болида вели свою собственную, отдельную от остального мира войну.
В начале сессии Оскар казался безупречным. Когда он привез напарнику полсекунды на первом быстром круге, в наушниках Ландо воцарилась тишина. Это была та самая «компьютерная» точность, о которой Норрис говорил ночью. Ледяная, эффективная, уничтожающая.
Но Лас-Вегас не прощает холодного расчета. Вегас любит тех, кто готов сгореть.
Трасса стремительно подсыхала. С каждой минутой траектория становилась светлее, а зацеп — агрессивнее. Это была лотерея: кто последним пересечет черту, тот и заберет банк.
За две минуты до конца Ландо выдал нечто за гранью физики. Он швырял машину в повороты с какой-то яростной, почти отчаянной смелостью. Там, где другие осторожничали, он атаковал поребрики, едва не цепляя бетонные стены зеркалами.
— Пурпурный первый, пурпурный второй... — голос гоночного инженера дрожал.
Норрис снял семь с половиной десятых с времени Пиастри.
Оскар пытался ответить. Он улучшал, его сектора горели зеленым, он выжимал из шин всё до последнего процента. Но в решающий момент трасса начала меняться быстрее, чем его настройки. Сайнс вклинился между ними, затем Ферстаппен, почувствовав кровь, вырвал вторую строчку.
Когда время истекло и клетчатый флаг взметнулся над финишной прямой, табло застыло в жестоком для Оскара порядке.
1. Ландо Норрис.
...
5. Оскар Пиастри.
Разрыв между ними составлял пропасть, которую невозможно объяснить только состоянием асфальта.
— Поул-позиция, Ландо! Отличная работа, — прохрипел радиоэфир.
Норрис не кричал. Он тяжело дышал, и это дыхание слышал весь мир.
— Да... — коротко бросил он.
Оскар молчал. Его P5 выглядела как приговор для чемпионской интриги в этот уикенд. Пятое место — это середина толпы, это риск завалов в первом повороте, это необходимость прорываться сквозь Расселла и Сайнса, пока Ландо будет уходить в точку под неоновым небом.
Когда они парковались в закрытом парке, Ландо не спешил вылезать из кокпита. Он сидел, уронив голову на руль, пока адреналин медленно вымывался из вен, оставляя лишь сосущую пустоту.
Оскар прошел мимо, направляясь к весам. Он не снял шлем, скрывая лицо за темным визором, но его походка была непривычно тяжелой. Проходя мимо болида под номером 4, он на мгновение замедлился.
Ландо поднял голову. Их взгляды встретились через узкие прорези шлемов. Между ними не было ни жестов, ни слов — только три десятых секунды преимущества Ландо над Ферстаппеном и бесконечное расстояние до пятого места Оскара.
Ставки были сделаны. И в воскресенье Оскару предстояло либо совершить невозможное, либо признать, что в этой игре на выживание его партнер по команде готов ставить на кон гораздо больше, чем просто карьеру.