closer than is safe.

Праздновали в том же духе, что и в Мехико — шумно и горячо. Бар, куда Зак затащил полкоманды и добрую половину паддока, недовольно гудел от тесноты. Терпкий вкус бразильского джина, пульсирующая где-то в глубине зала живая музыка, атмосфера трибун, которые еще не успели остыть от дневного адреналина... Алкоголь приятно обжигал горло, и эта победа казалась отличным поводом выпить — хотя бы потому, что градус помогал приглушить мысли.

Ландо пил медленнее, чем казалось со стороны. Он в совершенстве овладел искусством создавать иллюзию абсолютной расслабленности: бокал всегда в руке, движения выверенно-небрежны, смех звучит именно тогда, когда нужно. Макс ушел рано. Шарль остался, а Карлос с увлечением травил какую-то байку про Монако, которую Ландо слышал уже как минимум дважды.

​Он совсем не думал об Оскаре. Точнее, он думал о нем каждую секунду — что, в сущности, было одним и тем же.

Пиастри не пришел. Ландо осознал это гораздо раньше, чем был готов себе признаться. Войдя в бар, он машинально скользнул взглядом по толпе, выцепил Расселла, Антонелли, Хэмилтона, и только потом позволил внутри оформиться в четкую мысль: Оскара здесь нет. Впрочем, ничего удивительного. Оскар умел исчезать, не оставляя повода для обид. Ранний вылет, необходимость восстановить силы — к его причинам невозможно было придраться, ведь они всегда звучали безукоризненно логично.

Ландо перехватил у бармена еще один бокал и шагнул к Карлосу.

Ближе к полуночи он вдруг поймал себя на том, что история про Монако давно закончилась, а он напрочь выпал из реальности. Карлос вещал уже о чем-то другом, рядом заливисто смеялся Кими. Ландо механически кивал, пока его мысли упорно возвращались к субботнему вечеру.

​«Ты слишком правильный».

И ответ Оскара: «Знаю».

Ни тени иронии, ни единой попытки свести все в шутку. Просто — знаю. Словно это было тяжелым, неотъемлемым грузом, с которым он свыкся, устав с ним бороться.

Ландо отставил недопитый бокал на стойку.

— Я, наверное, пойду, — сказал он. Карлос что-то ответил дружелюбное, Ландо кивнул, обошёл барную стойку, вышел на улицу.

Полночный Сан-Паулу дышал влажным асфальтом, пряными ароматами уличной еды и густым, липким теплом. Ландо замер на тротуаре, спрятав руки в карманы, и невидящим взглядом уставился на бесконечный поток фар. Победа была настоящей. Сегодня у него был отличный темп, он все сделал безупречно. По идее, этого должно было хватить для спокойствия.

Он не стал доставать телефон. Просто развернулся и зашагал в сторону отеля.

Это не было пьяной импульсивностью — мозг все еще соображал на удивление ясно, он это проверил. Хотя объективность подобных проверок вызывала сомнения, учитывая, что улица под ногами слегка покачивалась. Но дело было в другом: некоторые вещи, на которые ему не хватало духу в здравом уме и твердой памяти, становились возможными только в этой промежуточной зоне. Там, где привычная броня истончалась, контроль слабел, и можно было наконец позволить себе то, чего отчаянно хотелось на самом деле.

В кабине лифта он сверлил взглядом свое бледное отражение в зеркальных створках и пытался придумать первую фразу. Он перебирал в уме варианты: логичные объяснения, нелепые оправдания, что-нибудь нарочито непринужденное — любую реплику, которая позволила бы им обоим сделать вид, что это просто дружеский визит.

И с каждым этажом все яснее понимал: ни один из этих вариантов не сработает.

***

Ночь не приносила прохлады, она лишь сгущала тишину, делая её осязаемой. Оскар не спал. Он сидел в кресле у панорамного окна, глядя на огни города.

Резкий, требовательный звонок в дверь разрезал эту тишину. Оскар не вздрогнул, но его пальцы чуть сильнее сжали подлокотник. Он не ждал гостей. В два часа ночи к нему могли прийти либо плохие новости, либо те, кто эти новости создает.

Он открыл дверь. На пороге стоял Ландо.

Он выглядел помятым: волосы, обычно уложенные, сейчас торчали в разные стороны, плечи были безнадежно опущены. На нем были простые джинсы и растянутая футболка, но взгляд — мутный и лихорадочный — выдавал его с головой.

— Что ты здесь делаешь, Ландо? — голос Оскара прозвучал ровно, почти безжизненно.

Норрис не ответил. Он просто шагнул вперед, вынуждая Пиастри отступить, и задел его плечом. Резкий, терпкий запах джина и чего-то цитрусового мгновенно заполнил прихожую.

— Дай пройти, — бросил Ландо, не оборачиваясь.

Оскар медленно закрыл дверь.

— Ты пил? — Пиастри развернулся, скрестив руки на груди.

Ландо остановился посреди гостиной, пошатываясь. Он обернулся, и на его губах заиграла та самая горькая, ломаная ухмылка.

— Будь я трезвым, Оскар, я бы скорее прыгнул с этого чертового балкона, чем пришел к тебе, — он обвел рукой комнату. — У тебя здесь...как в твоей голове. Ни одной лишней мысли, да?

Оскар сократил расстояние между ними. Его пугало не состояние Ландо, а то, как сильно ему хотелось коснуться этих дрожащих плеч.

— Зачем ты пришел? — повторил он тише. — Мы же договорились. Того, что случилось...

— «Этого не было», — передразнил Ландо, и его голос сорвался на хрип. — Ты мастер стирать файлы, Пиастри. Но я не компьютер. Я не могу просто забыть, как ты смотрел на меня. Как ты... — он осекся, глядя на свои руки.

На указательном пальце Ландо снова алела кожа. Он содрал заживающую болячку, пока шёл сюда. Кровь медленно выступила на поверхность, и Оскар почувствовал, как внутри него что-то надламывается. Весь этот лед, вся эта «профессиональная дистанция» начали таять под жаром чужой боли.

— Ты пришел, чтобы снова обвинить меня в безразличии? — спросил Оскар, делая еще шаг. Теперь он чувствовал жар, исходящий от Ландо.

— Я пришел, потому что ненавижу тебя за то, что ты прав, — прошептал Норрис, поднимая на него глаза, полные слез и отчаяния. — Мне легче побеждать, когда я считаю тебя ошибкой. Но проблема в том, Оскар... что ты единственная вещь в этой гребаной жизни, которая кажется мне правильной.

Пиастри молчал. Секунды растягивались в вечность. Его руки, обычно такие уверенные, на мгновение замерли, прежде чем он медленно, почти осторожно, обхватил лицо Ландо ладонями. Большие пальцы легли на скулы, Ландо затаил дыхание. В полумраке гостиной, где единственным источником света были далекие огни города, лицо Оскара казалось высеченным из мрамора. Но тепло его ладоней, обжигающее щеки, говорило о другом.

— Ты всегда был слишком правильным, Оск, — прошептал Ландо, и его дыхание, пахнущее джином, коснулось губ Пиастри. — Ты просчитываешь каждый поворот, каждый миллиметр трассы... Но ты не можешь просчитать это.

Оскар не ответил. Его большие пальцы медленно прошлись по скулам Ландо, стирая невидимую пыль или, возможно, остатки его сопротивления. В его глазах сейчас бушевал шторм. Пиастри всегда гордился своим умением сохранять хладнокровие, когда вокруг все рушилось, но Ландо Норрис никогда не был «обстоятельством».

— Я не просчитываю, Ландо, — наконец выдохнул Оскар, и его голос был пугающе низким. — Я просто пытаюсь выжить. В одной команде с тобой.

Он резко, почти грубо, убрал одну руку от лица Ландо и перехватил его запястье — то самое, где пальцы были изранены до крови.

— Ты уничтожаешь себя, — констатировал Оскар, глядя на алую ссадину. — Из-за гонок? Из-за Макса? Или из-за того, что ты не можешь контролировать то, как смотришь на меня в боксах?

Ландо дернулся, пытаясь высвободить руку, но хватка Оскара была стальной.

— Какая разница?! — выкрикнул Ландо, и этот звук болезненно отозвался в пустой квартире. — Да, я смотрю на тебя! Я ненавижу то, как ты пилотируешь, ненавижу твое спокойствие, ненавижу, что ты быстрее меня на третьем секторе... и я пиздец как ненавижу, что ты — единственный человек, о котором я думаю, когда пересекаю финишную черту.

Норрис подался вперед, сокращая последние миллиметры. Его лоб уперся в лоб Оскара.

— Ударь меня или поцелуй, Оск. Сделай хоть что-нибудь, что не прописано в контракте.

Оскар медлил всего мгновение. А затем его контроль окончательно рухнул. Он, словно не только поцеловал Ландо — он забрал его дыхание, вложив в это движение всю ту ярость и подавленное желание, которые копились месяцами. Это было отчаянно и совсем не похоже на финал красивого фильма.

Ландо судорожно выдохнул в губы Оскара, чувствуя, как внутри всё скручивается в тугой узел.

Вкус джина на языке Ландо смешивался с мятной свежестью дыхания Оскара, создавая какой-то совершенно новый, дурманящий коктейль. Пиастри целовал так же, как пилотировал: напористо, глубоко, полностью завладевая ситуацией. Он не оставлял ему выбора, кроме как сдаться на милость этого момента.

Ландо вцепился в плечи Оскара, сминая ткань его дорогой футболки. Его пальцы дрожали, а раненая кожа на руке саднила, но эта физическая боль была лишь фоном для того пожара, что разгорался в груди. Он подался вперед, прижимаясь к Пиастри всем телом, пытаясь раствориться в этом моменте, заглушить гул моторов и бесконечные цифры стратегий, которые обычно заполняли его разум.

Оскар на мгновение отстранился, лишь на миллиметр, чтобы поймать взгляд Ландо. Его глаза были темными, почти черными от зрачков, расширившихся до предела. В этом взгляде было всё: и признание поражения, и обещание, что завтра всё станет в сто раз сложнее.

Затем он снова приник к его губам, на этот раз медленнее, мучительнее. Поцелуй стал глубже, превращаясь из акта агрессии в нечто пугающе интимное. Ладонь Оскара скользнула вниз, по шее Ландо, заставляя того вздрогнуть и издать приглушенный стон.

Разум Оскара — привыкший оперировать лишь сухими цифрами, — сейчас отчаянно захлебывался в лавине критических ошибок. Каждое резкое движение, каждый рваный вдох Ландо вдребезги ломали выверенные протоколы. Пиастри предельно ясно осознавал: завтра наступит утро, безжалостный свет рассеет этот морок, и сегодняшний срыв осядет на пальцах горьким пеплом, который будет обжигать их при случайных взглядах на каждом официальном брифинге.

Но лихорадочный, почти осязаемый жар, исходивший от Норриса, оказался фатально заразным. Оскар физически ощущал, как его знаменитая выдержка — та самая, которой так восхищались инженеры и пресса, — плавится, растекаясь по венам пульсирующим, первобытным желанием, не поддающимся больше никакому контролю.

Он толкнул Ландо к стене, и глухой стук лопаток о бетонную поверхность отозвался в тишине квартиры. Оскар разорвал поцелуй, но не для того, чтобы отступить. Его дыхание, тяжелое и неровное, обжигало чувствительную кожу на шее Ландо. Пиастри зарылся лицом в изгиб его плеча, впитывая аромат: терпкий джин, остатки дорогого парфюма и тот самый едва уловимый запах адреналина и дорожной пыли, который, казалось, въелся в них обоих на молекулярном уровне.

Ладони Оскара скользнули под край растянутой футболки Ландо. Контакт с голой кожей подействовал как короткое замыкание. Оскар почувствовал, как Норрис вздрогнул под его пальцами, как его живот непроизвольно втянулся, когда прохладные руки Пиастри легли на горячую талию.

— Оскар… — выдохнул он, и в этом звуке было столько же мольбы, сколько и капитуляции. Его голова откинулась назад, ударяясь о стену, а глаза закрылись.

Пиастри не останавливался. Его поцелуи — медленные, властные, почти клеймящие — спускались ниже, к ключице. Он чувствовал, как бешено бьется пульс Ландо под его губами. Это был ритм, который невозможно было просчитать ни в одной симуляции.

— Замолчи, — прошептал Оскар прямо в кожу, и его голос вибрировал от сдерживаемого напряжения. — Просто замолчи. Хотя бы на одну ночь.

Он сжал пальцы на бедрах Ландо, притягивая его ближе, заставляя их тела соприкоснуться так плотно, что границы между ними начали стираться.

Ландо запустил пальцы в волосы Оскара, с силой сжимая их, пытаясь удержаться за единственную реальность в этом пьяном, вращающемся мире. Он не знал, что будет потом, но сейчас, в полумраке этой «слишком правильной» квартиры, он наконец-то чувствовал себя на своем месте — в самом центре шторма, имя которому было Оскар Пиастри.

Оскар на мгновение отстранился, тяжело дыша. Его ладони всё еще были под футболкой Ландо, чувствуя, как того бьет мелкая дрожь.

— Ты дрожишь, — негромко сказал Оскар. Это не был вопрос или упрек. Просто констатация факта, очередная деталь в его бесконечном анализе реальности.

— Мне... холодно. Или жарко. Я не знаю, — Ландо зажмурился, утыкаясь носом в шею Оскара. — Просто не отпускай. Если ты сейчас отойдешь и включишь свой «режим», я точно разобьюсь.

Пиастри почувствовал, как внутри что-то болезненно сжалось. Его рациональность кричала о том, что нужно остановиться, вызвать Ландо такси и сделать вид, что этого разговора никогда не было. Но пальцы Норриса, судорожно вцепившиеся в его плечи, говорили о другом.

Оскар осторожно перехватил руку Ландо — ту самую, с израненным пальцем. Он поднес её к своим губам, едва касаясь воспаленной кожи.

— Завтра мы оба будем ненавидеть этот момент, — прошептал Оскар, глядя Ландо прямо в глаза. — Ты будешь винить джин, а я — свою минутную слабость. Мы выйдем на трассу и будем делать вид, что мы — идеальные напарники, которые думают только о победе.

— К черту завтра, — выдохнул Ландо, подаваясь вперед и снова ловя губы Оскара. — Завтра еще не наступило.

Оскар не стал спорить. Он подхватил Ландо под бедра, заставляя того обхватить его талию ногами, и в несколько шагов преодолел расстояние до дивана. Они рухнули на него, не разрывая контакта, путаясь в собственных конечностях и сбитом дыхании.

В этом хаосе движений было что-то отчаянное. Оскар целовал Ландо так, будто пытался заполнить все те трещины, которые Норрис так старательно скрывал за своей вечной улыбкой и стримами. А Ландо... Ландо просто наконец-то перестал бежать.

Квартира наполнилась звуками, которые не предназначались для чужих ушей: сбивчивым дыханием, шорохом ткани и глухим стуком двух сердец, пытающихся найти общий ритм.

Пальцы Оскара с пугающей уверенностью справлялись с одеждой Ландо. Каждый раз, когда холодный воздух касался обнажающейся кожи, Норрис вздрагивал, но это чувство тут же поглощалось обжигающим теплом ладоней Пиастри.

Он изучал совершенно незнакомую трассу в условиях нулевой видимости — нащупывал предельно осторожно, но с нарастающей, пугающей напористостью, не упуская ни единого миллиметра. В каждом прикосновении сквозила затаенная, слишком долго сдерживаемая жадность, с которой он жадно впитывал в себя эту новую, запретную реальность.

Ландо чувствовал, как под спиной прогибаются подушки дивана, но опоры всё равно не хватало. Единственной его точкой опоры в этом внезапно перевернувшемся мире был Оскар. Тянущее чувство внизу живота становилось невыносимым, превращаясь в тугую спираль, которая закручивалась всё сильнее с каждым новым касанием губ Пиастри к его ключицам и груди.

Оскар нависал сверху, полностью доминируя в пространстве, его руки исследовали линии тела Ландо с какой-то почти научной тщательностью, переходящей в откровенное обожание.

Ландо же окончательно «отпустил тормоза». Его пальцы, всё еще испачканные подсохшей кровью, впивались в плечи Оскара, оставляя невидимые отметины. Он искал близости, которая стерла бы всё: страх проигрыша, одиночество и ту самую дистанцию, которую они оба так долго считали безопасной.

Каждый рваный вздох Норриса, каждая дрожь его ресниц — всё это становилось новой, самой важной в жизни Пиастри.

Когда его пальцы коснулись металлической застежки на поясе Ландо, тишину комнаты прорезал резкий, почти будничный щелчок. Этот звук, такой обыденный в любой другой ситуации, здесь прозвучал как стартовый выстрел. Норрис вскинулся, его тело натянулось под руками Оскара, словно струна, доведенная до предела. В этом движении было всё: отчаянное желание, первобытный страх и полная, безоговорочная покорность.

Оскар замер всего на долю секунды. Его собственные ладони, обычно стальные на руле болида, едва заметно дрожали. Эта потеря контроля над собой пугала его и одновременно возбуждала до предела. Он больше не узнавал себя — невозмутимый «ледяной человек» таял, оставляя место кому-то другому, кто жаждал не победы на трассе, а этого изломанного, лихорадочного признания в глазах возлюбленного напарника.

Он медленно, почти бережно, стянул джинсы, не отрывая взгляда от лица Ландо. Он ловил каждую смену эмоций, как смену кадров на высокоскоростной камере: неуверенность, сменившаяся резким, острым уколом желания, который ярким румянцем расцвел на скулах Норриса. Для Оскара это было важнее всего — подтверждение того, что этот пожар в крови у них один на двоих.

Пиастри не стал избавлять Ландо от трусов мгновенно — он склонился к его бедру, проводя языком по внутренней стороне, чувствуя как дрожь прокатывается волной по всему телу. Зубы чуть прикусили нежную кожу, на ней тут же выступила остро-розовая дорожка. Эта отметина — яркая, пульсирующая на бледной коже — стала их общим секретом. В мире, где каждое слово взвешено пиар-менеджерами, а каждый жест просчитан телеметрией, эта розовая дорожка казалась Ландо самой реальной вещью за последние месяцы.

Для Норриса стены квартиры, огни города за окном, гул собственных мыслей — всё это исчезло, оставив лишь острое, почти болезненное осознание чужого присутствия.

Прикосновение губ Оскара было не обычной лаской, это было заявление. Ландо чувствовал, как внутри него всё переворачивается, когда руки Пиастри впивались в его плечи. Он закинул голову назад, чувствуя, как мягкость подушек дивана становится его единственным миром.

Его член с каждой секундой твердел, и вспышка осознания ударила по Ландо сильнее, чем любой похмельный синдром. Секунду назад он был ведом лишь инстинктами и парами джина, но теперь, когда его кожа горела от прикосновений Оскара, а комната заполнилась звуками их общей близости, на него обрушилось смущение.

Он, Ландо Норрис, который привык быть душой компании и контролировать каждый свой жест под прицелом тысяч камер, сейчас был абсолютно «разобран» на части. Его собственное тело предало его, реагируя на Оскара слишком быстро, слишком искренне.

Это больше не было похоже на пьяную фантазию, которую можно будет списать на «перебрал с алкоголем». Вес Оскара над ним, специфический запах его кожи, то, как уверенно и в то же время бережно его руки касались самых чувствительных зон — всё это было слишком настоящим.

Оскар, почувствовав эту внезапную перемену в состоянии Ландо, не отстранился. Напротив, он на мгновение приник своим лбом к его, пытаясь заземлить его, дать понять, что здесь, в этой комнате, «правильность» больше не имеет значения.

«Черт возьми, — пульсировало в голове у Ландо. — Это не бред. Это происходит. С нами. С ним».

Собственные глаза Оскара, обычно такие непроницаемые, сейчас были темными от того же самого неконтролируемого чувства. Он не давал Ландо уйти в себя, не давал закрыться в своем смущении. Каждое его движение было направлено на то, чтобы доказать: они оба сейчас в одной и той же ловушке.

Тянущее чувство внутри Ландо достигло своего пика, когда Оскар снял с него бельё и коснулся его кожи, на этот раз настойчивее, стирая последние остатки сомнений. Ландо был напряжён до предела; его член стоял остро и жёстко, влажная головка тёмно-розовела на фоне светлой кожи. Оскар провёл пальцами по внутренней стороне бедра, и Ландо непроизвольно вздрогнул, кусая губы. Смущение никуда не делось, но оно смешалось с такой острой жаждой продолжения, что Норрис просто выдохнул всё напряжение в плечо Оскара, окончательно сдаваясь этой обжигающей реальности.

​Пиастри подчинился порыву, меняя положение. Он скользнул вниз, накрывая Ландо своим весом и фиксируя его бедрами. В этом жесте было столько же обладания, сколько и защиты. На несколько бесконечных секунд он замер, просто глядя сверху вниз. Его рука скользнула к члену Ландо, обвивая его пальцами, и в этот момент он конвульсивно выгнулся, едва не теряя контроль.

Оскар провёл пальцами вдоль ствола, начиная очень аккуратно и медленно. Ландо в ответ задышал чаще, его ладони бессистемно хватали Оскара за плечи, шею, волосы, ему нужны были хотя бы иллюзорные контроль или тормоза — но ничего не работало.

Норрис почувствовал, как что-то внутри него окончательно переключилось. Он больше не хотел только получать — он хотел взять. Его руки, до этого судорожно цеплявшиеся за плечи Оскара, теперь двинулись с осознанной, почти злой целеустремленностью.

Он резко, одним движением, перевернул их, вынуждая Оскара оказаться снизу. Пиастри не сопротивлялся — лишь приподнял бровь. Ландо навис над ним, дыша тяжело, волосы свисали вниз растрепанной завесой.

— Теперь моя очередь, — выдохнул он, и в его голосе не было привычной горечи. Только тихая, почти бережная решимость.

Его пальцы нашли край футболки Оскара и потянули её вверх — не рывком, а медленно, намеренно. Он хотел видеть каждый сантиметр. Оскар приподнялся, помогая, и ткань исчезла, открывая линию плеч, по которой Ландо уже скользил взглядом дольше, чем мог себе признать.

Норрис склонился и прижался губами к ключице Пиастри. Не торопясь. Почти нежно. Поцелуй был мягким, почти вопросительным — разительный контраст с тем отчаянием, с которым он ворвался в эту квартиру два часа назад. Его губы чуть задержались на коже, чувствуя, как под ними напрягается мышца — едва заметно, но он почувствовал это. Оскар реагировал. Контролировал себя, но реагировал.

— Ты теплый, — пьяно пробормотал Ландо в кожу, словно это открытие его по-настоящему удивило.

Его руки уже работали с поясом Оскара — без суеты, но и без лишних колебаний. Джинсы последовали за футболкой. Ландо выпрямился на мгновение, просто чтобы посмотреть, и в этом взгляде не было ни торжества победителя, ни смущения. Только что-то похожее на изумление перед тем, что оказалось реальным.

Оскар лежал, глядя на него снизу вверх, и впервые за весь вечер не пытался ничего контролировать. В тусклом свете он казался другим — не ледяным, а просто человеком, который устал держать оборону.

Ландо снова склонился к нему, на этот раз его губы прошлись по линии ключицы ниже — к грудине, медленно, оставляя едва ощутимые касания. Он слышал, как дыхание Оскара изменилось: стало чуть короче, чуть неровнее. Эта маленькая победа ударила в голову острее джина.

Пиастри выдержал это ровно столько, сколько позволяла ему его собственная природа. А затем его рука двинулась — уверенно, без предупреждения — и обхватила их обоих одновременно. Крепко и намеренно.

Ландо резко вскинул голову. Звук, вырвавшийся из его горла, не поддавался никакой классификации — не стон и не выдох, что-то на грани между ними. Его бедра непроизвольно качнулись навстречу, ища больше давления, больше трения, больше всего этого невыносимого тепла.

Оскар начал двигать рукой — медленно, с той же мучительной методичностью, с которой делал всё остальное. Он смотрел на Ландо, не отрываясь, считывая каждую реакцию с точностью, для него не существовало погрешности. Его большой палец прошелся по головке, и Норрис закусил губу так сильно, что едва не почувствовал кровь.

— Оск, — выдохнул он.

Ритм нарастал. Ландо опустил лоб на плечо Оскара, не в силах больше удерживать позу, его пальцы снова вцепились в то, что нашли — плечо, бок, подушки под ними. Жар внизу живота скручивался в точку, такую плотную и неотвратимую, что думать о завтрашнем утре, о гонке, о команде, о чём угодно стало физически невозможно.

Оскар не ускорялся резко — он наращивал темп с той же расчетливостью, с которой, должно быть, строил каждую свою стратегию. И именно это сводило Ландо с ума: осознание того, что даже здесь, в этом совершенном хаосе, Пиастри знал, что делает. Знал — и всё равно делал это.

— Не останавливайся, — прошептал Ландо в его шею, и это были первые за весь вечер слова, которые он произнес без единой капли иронии или защиты. Оскар не остановился.

Пик накрыл Ландо внезапно. Его тело выгнулось, пальцы судорожно сжали плечо Оскара, и единственное, что он успел — зарыться лицом глубже в его шею, заглушая звук, который всё равно вырвался: низкий, надломленный, совершенно неподконтрольный.

Несколько секунд он просто не существовал. Не было ни паддока, ни регламента, ни той бесконечной гонки, в которой они оба давно потеряли финишную черту. Было только это: тепло чужого тела, запах кожи Пиастри и оглушительная, почти болезненная тишина внутри.

Оскар последовал за ним почти сразу — без слов, только резкий, короткий выдох сквозь зубы и на мгновение — сжавшиеся пальцы. Ландо почувствовал это, и что-то странное кольнуло его в груди: удовлетворение, смешанное с нежностью, которой он от себя не ожидал.

Впервые за долгое время шум в его голове — крики фанатов, указания инженеров, сравнения с другими пилотами — затих, сменившись ровным, глубоким ритмом сердца Оскара. Они замерли в тишине, сплетенные в тугой узел.

Ландо не двигался. Он лежал, уткнувшись в плечо Оскара, слушая, как выравнивается его дыхание, и думал, что сейчас не хочет думать вообще. Это само по себе было странно: его мозг всегда работал — анализировал, просчитывал ходы вперед, искал слабые места. Но сейчас там была только тихая, почти незнакомая пустота. Хорошая пустота.

Оскар лежал неподвижно, глядя в потолок. Его рука, та самая, которая несколько минут назад знала, что делать, теперь просто лежала рядом с бедром Норриса — не обнимая, не отстраняясь. Пиастри не умел обниматься в тишине. Он не знал протокола для этого момента, и именно это молчаливое признание собственного незнания было, пожалуй, самым честным, что он позволил себе за весь вечер.

Несколько минут они лежали так — в темноте, под далёкие огни города, которые и сами, казалось, немного притихли. Алая ссадина на пальце Ландо всё ещё саднила — тупо, почти ненавязчиво. Сейчас эта боль казалась ему чужой, принадлежащей кому-то другому, кто шёл сюда и не знал зачем.

— Оск, — произнес он. Тихо, но без прежней надломленности в голосе.

— Что? — отозвался Пиастри.

— Не включай свой «режим». Ещё немного.

Пауза. Долгая. Оскар почти физически ощущал, как внутри он пытается перезагрузиться — выстроить дистанцию, найти формулировку, которая превратит эту ночь в управляемое воспоминание.

Но вместо этого его рука медленно, против его собственной воли, поднялась и легла на лопатку Ландо.

— Ты собираешься остаться? — спросил он тише обычного.

Ландо уже почти засыпал, его веки отяжелели от алкоголя и эмоционального истощения, но он нашел силы, чтобы крепче прижаться к Оскару.

— Попробуй меня выгнать, Пиастри, — пробормотал он, засыпая. — Попробуй...

Оскар закрыл глаза. Он знал, что через несколько часов сработает будильник. Знал, что утренний свет будет безжалостным. Но сейчас, в этой временной петле ночи, он позволил себе самую большую роскошь в карьере гонщика — быть просто человеком, которому кто-то очень сильно нужен.