Глава 10
Она не записывала его на прием. Он больше не звонил в дверь. Их общение переместилось в странное, ничейное пространство. Спустя три дня после его визита на ее телефон пришло сообщение с незнакомого номера. Всего одна строчка:
«Закат сегодня в 19:23. Набережная у старого маяка.»
Она знала, что это он. И знала, что пойдет. Не потому, что он приказал, а потому, что сама хотела этого. Ей было страшно, но это был страх альпиниста, стоящего перед неизведанной скалой, а не жертвы перед палачом.
Она пришла за десять минут. Он уже был там, прислонившись к перилам, спиной к городу. Заходящее солнце окрашивало воду в свинцово-багровые тона. Он обернулся на звук ее шагов. Никаких приветствий. Никаких улыбок.
— Я ненавидела вас последние три дня, — сказала Анна, останавливаясь в метре от него.
— Я знаю, — он кивнул. — Это часть процесса.
— Какого процесса? — в ее голосе снова зазвучали нотки вызова.
— Процесса пробуждения. Ненависть — это энергия. Гораздо более честная, чем апатия или профессиональная вежливость.
Он повернулся к воде. Она встала рядом. Они молча смотрели, как солнце медленно тонет в горизонте.
— Я анализировала наши сессии, — начала она, глядя на его профиль. — Вы никогда не спрашивали о моем детстве. О моих отношениях с родителями. О классических травмах.
— Потому что это не имеет значения, — он пожал плечами. — Все эти истории — просто оправдания, которые люди придумывают, чтобы объяснить себе свою пассивность. Мне интересно не то, что сломало вас в прошлом. Мне интересно, что мешает вам починить себя сейчас.
— И что же?
— Страх. — Он посмотрел на нее. В лучах заката его глаза казались почти янтарными. — Страх оказаться не идеальной. Страх почувствовать что-то по-настоящему. Страх, что если вы снимите свой профессиональный халат, под ним не окажется ничего, кроме испуганной девочки.
Она сглотнула. Снова — прямо в яблочко.
— А вы? Что скрывается под вашим халатом?
— Ничего, — ответил он с пугающей искренностью. — И в этом была моя сила. До тех пор, пока я не встретил вас.
Он отшатнулся от перил и начал медленно ходить взад-вперед по набережной, его тень вытягивалась в багровом свете.
— Я построил совершенную систему. Полный контроль. Нулевую уязвимость. И она работала. Пока я не увидел вас. Вы были... сбой в матрице. Психолог, который сам был травмирован. Идеалист, который разуверился в идеалах. Женщина, которая боялась жизни, но в глубине души так отчаянно хотела ее, что была готова разрушить себя ради одного глотка настоящего воздуха.
Он остановился перед ней.
— Вы были самым интересным случаем в моей практике. А потом... вы стали чем-то большим. Вы стали доказательством того, что даже в самой выстроенной системе возможна аномалия. Что даже у меня могут появиться... предпочтения.
Он назвал это словом «предпочтения». Не «чувства». Не «эмоции». Но для него, человека-машины, и это было революцией.
— Что мы делаем, Михаил? — спросила она, и голос ее дрогнул. — Куда это все ведет?
— Я не знаю, — снова признался он. — Впервые за долгое время я не строю прогнозов. Я нарушаю собственный протокол. И мне... это не безразлично.
Он посмотрел на зарево на горизонте, где уже не было солнца.
— Они все ищут любовь, ваши пациенты, — тихо сказал он. — Как панацею. Как единственный смысл. Но любовь... она не панацея. Она — вирус. Она взламывает защитные системы. Она вносит хаос в идеальный порядок. Она заставляет испытывать боль, ревность, страх потери. — Он повернулся к ней, и в его глазах горел странный огонь. — И, черт возьми, я начинаю понимать, почему они так за ней гонятся.
Он не признавался в любви. Он констатировал факт заражения. И для Анны это было самой честной декларацией из всех возможных.
— Что же нам теперь делать с этим... вирусом? — прошептала она.
— Позволить ему работать, — ответил он. — И посмотреть, убьет ли он нас или сделает сильнее.
Он протянул руку. Не чтобы прикоснуться к ней. А как предложение. Как вызов.
Анна посмотрела на его руку, затем на его лицо, озаренное последними отблесками угасшего дня. И медленно, преодолевая вековой страх, положила свою ладонь на его.
Его пальцы сомкнулись вокруг ее пальцев. Холодные. Крепкие. Настоящие.
Никто из них не знал, что будет дальше. Не было плана. Не было гарантий. Были лишь сумерки, холодное дыхание реки и две одинокие души, решившиеся на отчаянный эксперимент под названием «жизнь».