Глава 8
Неделя тянулась мучительно медленно. Пустота, оставленная Михаилом, была громче его присутствия. Кабинет, который всегда был ее крепостью, теперь казался клеткой. Тишина между сеансами звенела в ушах, напоминая о его словах, его взгляде, его разрушительной правоте.
Она пыталась вернуться к старому ритму. Вела прием, кивала, подбирала корректные интервенции. Но ее профессиональная маска дала трещину, и сквозь нее проглядывала ее собственная, непричесанная боль. Пациенты словно чувствовали это. Однажды женщина, жаловавшаяся на мужа-тирана, вдруг спросила: «А вам самой никогда не бывает страшно?» Анна, ошарашенная, нашлась что ответить, но щемящее чувство стыда не отпускало ее до конца дня.
Она была уязвима. И это сводило ее с ума.
В пятницу вечером, разбирая почту, она наткнулась на черный матовый флаер с рельефным тиснением в виде половинки театральной маски. «THE MASK. Сними свое лицо. Каждая пятница». Бездумно, почти на автомате, она сунула листовку в сумочку.
В субботу она стояла перед зеркалом в своей спальне, держа в руках простую черную полумаску, купленную наспех в театральном магазине. Под маской — все то же строгое черное платье. Парадокс: спрятать лицо, чтобы почувствовать себя свободнее. Она надела маску. В отражении смотрела на нее незнакомка с напряженным ртом и глазами, полными тревоги.
«THE MASK» встретил ее гулкой, подавляющей темнотой, из которой рождались блики лазеров, выхватывающие из мрака причудливые образы — перья, бархат, блеск страз на масках. Воздух был густым, пропитанным тайной и дорогим парфюмом. Здесь не было лиц, только силуэты и голоса. Она заказала виски у бара и отступила в тень, чувствуя себя невидимкой в толпе призраков.
Она наблюдала, и ее профессиональный ум цеплялся за концепцию: «Анонимность как форма деиндивидуализации, снятие социальной ответственности...» Но сегодня теории не работали. Сегодня она сама была частью эксперимента. Она искала не анализ, а забвение. Взгляд, который не будет видеть ее, Анну Берг, а увидит просто женщину в маске.
И он нашелся. Мужчина в костюме и маске венецианского дожа, с гордой осанкой и уверенными движениями. Его маска скрывала верхнюю часть лица, но губы, тронутые усмешкой, казались знакомыми. Слишком знакомыми. Но нет, это была паранойя. Он подошел, его голос был низким и нарочито густым, явно измененным.
— Потерялись, Арлекино? — спросил он. Ее простая черная маска, должно быть, выглядела скромно на фоне его великолепия.
— Напротив, — ответила она, заставляя свой голос звучать легко. — Впервые за долгое время точно знаю, где нахожусь.
Он предложил танец. Она согласилась. Его руки были твердыми. Он притянул ее ближе, чем того требовал танец. Его дыхание было горячим у ее виска. Он говорил банальности, комплименты, и она отвечала тем же, стараясь раствориться в этой роли — загадочной незнакомки, доступной и манящей. Это было пусто и унизительно, но это было движение. Попытка доказать себе, что она может быть кем-то другим.
Именно в этот момент, над его плечом, в самых глубинах зала, она увидела другую маску. Простую, белую, без украшений. И под ней — пару глаз, которые она узнала бы даже в кромешной тьме. Холодных, серых, пристальных.
Михаил.
Он стоял неподвижно, прислонившись к колонне, скрестив руки на груди. Он не танцевал, не пил. Он просто наблюдал. И хотя его лицо было скрыто, вся его поза, интенсивность его внимания кричали об одном: «Я вижу тебя. Я всегда вижу тебя. Даже под маской».
Весь ее фокус рухнул. Венецианский дож, музыка, танец — все расплылось, стало фальшивым фоном. Единственной реальностью был этот немигающий взгляд из-под белой маски.
Она попыталась игнорировать его, прижалась к своему партнеру, сделала вид, что увлечена. Но ее тело стало деревянным. Ее игра рассыпалась. Она чувствовала себя не актрисой, а лабораторной крысой, за которой наблюдают сквозь стекло.
Ее партнер что-то шептал ей на ухо, но она не слышала. Она видела, как Михаил медленно, почти незаметно, покачал головой. Не в осуждение. Скорее, с усталым разочарованием. Как будто он видел эту жалкую попытку бунта еще до того, как она сама ее задумала.
Этот взгляд добил ее. Вся ее бравада, весь этот карнавал масок рассыпался в прах. Она резко отстранилась от мужчины.
— Мне нужно идти, — пробормотала она, голос ее сорвался.
— Уже? Но мы только начали! — его губы под маской изобразили обиду.
Она не стала ничего объяснять. Она почти бежала к выходу, расталкивая толпу призраков. Она знала, что он следит за ней. Чувствовала его взгляд на своей спине, жгучий и неумолимый, пока не вырвалась на холодную, трезвую улицу.
Маска вдруг стала невыносимой тюрьмой. Она сорвала ее, глотнув ночного воздуха полной грудью. Ее тошнило от унижения. Она пыталась спрятаться, а он снова нашел ее. Он видел ее жалкую попытку надеть еще одну, новую маску — маску роковой соблазнительницы.
Он не подошел. Не остановил ее. Он просто наблюдал. И в этом было его самое страшное наказание. Он дал ей свободу, и она сама доказала ему, и самой себе, что все ее «освобождение» — это лишь смена одних масок на другие. Что под всеми этими слоями нет никого. Лишь пустота, которую он, кажется, знал лучше нее самой.
Она вызвала такси и, глядя в темное окно на свое бледное, неузнаваемое отражение, поняла: он стал тем единственным зеркалом, которое отказывалось лгать. И она ненавидела его за это. И нуждалась в этом больше, чем в чем бы то ни было.