Непрошенные

В школе «леди» все мы схожи. Схожи своими проблемами, схожи прошлым и схожи чувствами. Одновременно с тем же, мы все очень разные. Моментами, мне тяжело понять девочек, так же как и им тяжело понять меня. Очередным вечером, в одной из комнат с ярким светом лампы, мы сидим за обсуждением наших жизней до проекта.

— Нет, ну знаете, моя кукушка вообще меня на мужиков и бухло променяла, — встревает в шедший разговор Кира, поправляя простынь под собой.

— Бля, Кирюх, жалко пиздец тебя на самом деле, — Виолетта особо то поддерживать не умеет, но старается, похлопывая Медведеву по плечу.

Я смотрю на тех сочувствующим взглядом. Остальные девочки слушают, жуя изподтишка привезенные Дашей чипсы из ближайшего магазинчика.

— Геля, а ты? Думаешь сына вообще забирать? — Рони интересуется без злобы. У нее нет цели подколоть или наехать, но у всех нас в головах есть суждения о пчелке, которые противоречят ее материнским инстинктам.

Ангелинка Новоселова — инфантильна, безответственна, тщеславна и, если говорить совсем уж честно, раздолбайка. Это совсем никак не мешает ей быть искренней, веселой, доброй и понимающей. Наша Гелечка совсем не плоха, просто так сложилась ее судьба.

Возможно, если бы не ее мать, если бы не обстоятельства, она была бы другим человеком. Не погрязла бы в яме эскорта, не была бы по уши в долгах и смогла бы стать хорошей матерью для своего сына.

Но об этом уже поздно судить, а потому сейчас пчелка, отводя глаза, отвечает:

— Не знаю, девочки. Я его очень люблю, и безусловно хотела бы забрать, но я хуевая мать, — Ангелина признает это, как самый правдивый факт в ее жизни, — Может, за время проекта что-то изменится.

Мы понимающе киваем. Ангелине, как и всем нам, по-настоящему не повезло, и ее за это никто не осуждает. Важно то, что она отдает отчет своим действиям, и наконец пытается перестать губить жизнь мальчика, называющего ее матерью.

Я поеживаюсь от холода, сидя на голом полу в одной пижаме и перебирая пряди волос Чикиной, лежавшей у меня на коленях и периодически вставлявшей шутки, иногда совсем неуместные.

— Не бойся, Лина, вшей нет, — в очередной раз ухахатывается Чикина, дергаясь в конвульсиях смеха и случайно пиная меня по руке.

Я даю ей подзатыльник и шучу о том что вообще-то, увидела парочку. Юлька вскакивает, нервно труся головой, пятаясь смахнуть несуществующих насекомых.

— Та угомонись ты, я пошутила, — Мы с девочками посмеивамся над забавной Чикиной, а та обиженно буркает и отсаживается.

Сквозняк со стороны балкона загоняет ветер в комнату еще сильнее.

— Кристин, подай плед пожалуйста, — Не оборачиваясь обращаюсь я к Захаровой, что сидит на кровати надо мной.

— А больше тебе нихуя не подать?, — Слышится хриплый голос за спиной, — Сама возьми.

Я обреченно вздыхаю, закатывая глаза. Спустя несколько секунд в меня таки летит пушистый плед.

— Спасибо уж, — недовольно бросаю я, стаскивая ткань с головы.

— Кушайте, не обляпайтесь. — Захарова, как обычно, добротой не щедра.

Все еще обиженная Юлька хихикает надо мной, а я оборачиваюсь к Рони.

— Слууушай, а ты ж танцами занимаешься, да? — Начинаю разговор, перебивая Леру и Амину, обсуждающих ужин.

— А то! Я хореограф, даже студию свою открыла, прикинь! — Рони, впервые за весь вечер, оживляется.

— Ухтыы! Круто, — я улыбаюсь сидящей напротив, — Не хочешь как-нибудь после проекта совместный мастер-класс провести?

— Я только за!

Еще долгое время мы с Рони обсуждаем любимое занятие, меряясь опытом и навыками. Вербицкая даже делает пару акробатических элементов под наши аплодисменты, а в ответ я кручу колесо, чуть ли не врезаясь в стенку.

Вскоре девочки со второй комнаты по очереди разбредаются спать. Пожелав всем спокойной ночи, я тоже залажу в кровать, наконец чувствуя тепло. Укоризненным взглядом окидываю табличку «Кристина Захарова», красующейся на бортике моей кровати, и думаю о том, что стоит попросить заменить ее на мое имя.

Утро следующего дня выдается, к моему сожалению, не особо приятным. Не успев высунуться из под одеяла, я слышу злой крик, принадлежавший никому иному, как Кристине.

— Тупая, блять, ты проспала, — Захарова грубо срывает с меня одеяло, окидывая раздраженным взглядом.

— Ну еще хоть минуту... — Сонно бормочу я, отворачиваясь к стенке и зарываясь носом в подушку.

— Але, Литвинова, одну тебя все ждут, — взбешивается девушка, — Короче, нахуй, спи хоть весь день, мне вообще до пизды, — Захарова уходит, громко хлопая дверью и оставляя меня в гордом одиночестве.

— Заебись утро, — подитоживаю ситуацию я, лениво поднимаясь с кровати.

С утренними процедурами я заканчиваю за пару минут, и, спешно надев форму, спускаюсь на первый этаж.

Тут я обнаруживаю всех девушек, стоящих у двери с накинутыми на плечах куртками и кофтами.

Не обращая внимания на то, что на мне из верхней одежды лишь тонкий пиджак, я подхожу к Виолетте, которая подзывает меня к себе.

— Тю, а ты чего так долго? — Спрашивает Вилка, — Мы ж тебя будили несколько раз.

— Бля, я даже не помню. Уснула опять видимо, мы ж поздно легли вчера. — Пытаюсь вспомнить, но не выходит. — Помню только что Кристина меня разбудила, минут пять назад.

— Ого. Нам Захарова сказала что за кофтой пошла.

Я перевожу взгляд на Крис. Та и вправду стоит с кофтой в руках. Ответив Виолетте, что та видимо увидела меня спящую когда заходила за ней, я вместе со всеми девушками выхожу на улицу.

Во дворе ветренно, небо затянуто мрачными тучами, а на нас слегка капает дождь. К счастью, автобус стоит за пару метров от ворот, а потому мы быстро влезаем в него и занимаем свои места.

Мы с Вилкой садимся вместе, и весь путь до локации я провожу лежа у нее на плече.

Когда двери автобуса открываются, а мы с девочками выходим на улицу, перед нами предстает огромное здание, больше похожее на заброшку.

— Ебать, та я по таким все детство пролазила, — Оглядывает строение Вилка, с которой я иду под руку.

— Да-а, мы с компанией когда-то на заброшенную психбольницу лазили, там очень круто было, правда потом от ментов бежали дальше чем видели. — Я погружаюсь в воспоминания, заходя в помещение.

Внутри мы видим множество клеток, стульев и баллончиков. Глаза режет ядренно-красный цвет подсветки, а до ушей доносится лай собак.

— Бля-ять, они ж не кусаются, да? — Доносится сзади меня голос Насти, которая только вчера рассказывала нам о своем страхе собак.

— Не, смотри, вот этот хороший! — Среди собак, лающих с пеной у рта, Кира находит одного спокойного пса.

Медведева подходит к клетке, а пес вдруг начинает лаять и биться о стены клетки, явно намереваясь цапнуть девушку:

— А нет, нихуя не хороший! — Смеясь кричит Кира, отбегая обратно к нам.

Половина девочек дрожит и пытается пройти мимо как можно быстрее, остальная часть спокойно наблюдает за животными.

Я собак не боюсь, а потому принадлежала ко второй половине.

Наконец, мы садимся на свои места, попутно здороваясь с Любовью Розенберг - как объяснила Вилка, психологом нашего проекта.

— Добрый день, девушки! Как будто у нас не хватает еще одной ученицы. — Любовь Розенберг окидывает взглядом пустой стул с самого края, стоящий рядом с местом Захаровой.

Я оборачиваюсь, понимая, что сегодня не видела Лизу.

— Собаки. — Дополняет Вилка, сидящая рядом со мной.

Мне от подобного высказывания в сторону индиго становится неприятно, а потому я поднимаю голову с плеча Малышенко и покачиваю головой.

— Все свои тут, все свои на месте. — Ухмыляясь отвечает психологу Алиса, потирая уже практически заживший подбородок.

— Я говорю не о «своих» и «не своих». Я говорю о участницах этого проекта. И я вижу, что одной ученицы не хватает. — Психолог строга, ведь поведение девушек ей не нравится. — И я позволю себе исправить эту ситуацию и пригласить ее сюда. Проходить испытание вместе с вами. На равных.

По залу проходится смешок. Лиза Андрющенко выходит из тех же дверей, что и мы, занимая свое место.

— Я не буду с ней сидеть. Кому менее противно, пересядьте сюда. — Захарова подрывается со своего места, тыча пальцем на свой стул.

Только Любовь Розенберг собирается возразить, как я поднимаюсь со своего места, и под удивленные взгляды Виолетты, Киры и Чикиной, направляюсь к месту около Лизы.

С Кристиной мы разминаемся, однако в догонку мне слышится:

— Всякой твари по паре.

Я оборачиваюсь, а Захарова лишь спокойно садится на стул между Медведевой и Малышенко.

Я же подсаживаюсь к индиго, подмигивая ей.

— Девушки, через что вы прошли, идя на это испытание?

— Через собак, — отвечает психологу Кира, — кстати одна свободная клетка. — Намекая на Андрющенко.

— Эти собаки лаят потому, что это их единственный способ защититься. Показав клыки и вздыбив шерсть.

Мы киваем.

— Знаете, в продолжении того что вы видели, я хочу пригласить сюда одного очень интересного человека.

После этих слов, в помещение заходит женщина, держа на поводке бойцовскую собаку.

Настя, сидящая справа от меня, жмется в стул, бормоча матерные слова себе под нос.

— Здравствуйте, меня зовут Влада. Я координатор приюта для бойцовских собак. — Начинает женщина, осматривая нас.

Смотря на пса, я вижу что у бедного животного отсутствуют уши и правый глаз.

— Познакомьтесь, это Алим, — указывая на собаку, — его хозяин использовал его в собачих боях. Но со времен пес стал старым, и уже не смог выигрывать. В мерах наказания, хозяин избивал его, не кормил и запирал в клетке.

У меня на глазах выступают слезы. Я до безумия люблю собак, и мое сердце просто не выдерживало подобных историй. Кроме того, история Алима, казалось бы, собаки, уж больно была похожа на мою.

— Когда Алима привезли в приют, он был весь покалечен и весил всего двадцать килограмм. Весь в шрамах, он не давал обрабатывать раны, был агрессивен и кидался на сотрудников.

Оборачиваясь на остальных девочек, я вижу, что в слезах уже половина. Мы глядим на бедную собаку, не понимая, за что ей досталась такая жестокость от людей.

— Сейчас же он лоялен к людям, спокоен и готов к коммуникации. Именно наша забота, внимание, тепло и помощь привели к такому результату.

Женщина с псом уходят, а мы хлопаем им в догонку, смахивая с лица соленные капли.

— Девочки, о чем была эта история? — Обращается к нам психолог.

— Жестокость порождает жестокость.

— Настя, я помню твою историю, и понимаю, что она именно о том, что беззащитного заставили стать злым. — Любовь Розенберг наталкивает Настю на разговор, а та тяжело вздыхает.

— В моей жизни самый главный обидчик - это отец. Я его ненавижу. Когда надо мной в школе издевались, я попросила отца помочь, он сказал мне две вещи. Первая - решай свои проблемы сама, вторая - заплачешь и я тебе въебу. Я заплакала и он избил меня головой о стол.

Насте тяжело, и это очень видно. Видно по ее трясущимся рукам, дрожащим коленям и глазам, стоящих на мокром месте.

— Я из за него всего боюсь, шугаюсь когда на меня замахиваются. Мне все равно только когда я синяя. А когда трезвая - я всего боюсь.

— Кого ты боишься? — Спрашивает Любовь.

— Всех.

— Здесь, среди своих одноклассниц, ты тоже кого-то боишься?

— Да.

— Кого?

— Кристину.

Правда с Насти обрушивается, словно тяжелый груз с плечей.

Кристина откидывается назад, прикрывая глаза. Я поглаживаю Афанасьеву по плечу, пока у той из глаз потоком льются слезы.

— Кристина, вот эта модель поведения, она чья? — Розенберг обращается уже к Захаровой.

— Отца, наверное. Они с братом дрались постоянно. Мне было страшно. Страшно за себя, но больше за маму. — Голос ее напряжен, а от того еще грубее, — Я так боялась стать похожей на него, что стала копией.

— А тебя он бил?

— Да постоянно. Меня отец лет с четырех пиздил. Но я считаю, что по делу. Я это воспринимаю как метод воспитания, как наказание.

— Ты сейчас словно оправдываешь его.

— Может быть. Я и брата оправдываю.

— А брат или мама защищали тебя?

— Мама защищала всегда. Брат никогда. Он говорил вычеслить лидера и бить по нему, и это работало. Вот откуда у меня эти понятия.

Кристина откидывается на стуле, тяжело дыша и массируя пальцами переносицу, что бы не дать волю тем самым злосчастным слезам.

— Кто нибудь еще, боится Кристины? — Любовь переводит взгляд на всех нас.

— А чего ее боятся? Она же не животное. Она человек, хороший, просто со своими проблемами. — Я наконец подаю голос, в очередной раз вставая на защиту Захаровой.

— Спасибо, Лина. А расскажи ты пожалуйста, откуда в тебе этот синдром спасателя к тем, кто причиняет тебе боль?

Вопрос психолога ставит меня в тупик. Не потому, что я не хочу отвечать, а потому, что ответа у меня самой нет.

— Я не знаю.

— Хорошо. Давай по-другому. Расскажи пожалуйста, как сложились твои отношения с родителями?

— Ну, отец в запои уходил, я его и не видела то особо. А мама, кажется, никогда и не любила меня. — Я давно приняла этот факт, но сейчас обрывки прошлого словно затягивают меня в ту же яму, в глазах мутнеет, а мысли смешиваются в один единый комок.

— А в чем это проявлялось?

— Ей никогда особо не было интересно все, что со мной происходило. Когда маленькой была, я приходила к ней рассказать как прошел мой день в садике, но она просто отворачивалась, словно я была ей противна. Мама вообще редко говорила со мной.

— А были ли какие-то физические вмешательства? — Розенберг осторожна, словно боясь спугнуть.

— Била она меня часто. Кулаками, да и вообще всем чем под руку попадется. Но я любила ее все равно, говорила, что она может побить меня еще раз, что бы ей легче стало. Я просто любила ее и не хотела разачаровывать.

Некоторые девочки оборачиваются на меня с округленными глазами, не понимая моих высказываний. Насилие - это то, что пережили многие из нас. Но в девочках кипела злость, а во мне - обида на саму себя.

— Лина, а защищал кто-то ту маленькую тебя?

— Брат защищал. Он работал много, хотя сам еще подростком был. Но когда приходил, всегда успокаивал и вступался за меня.

Я прикрываю глаза, показывая всем своим видом, что больше не хочу это обсуждать. Розенберг переключается на Леру, которая впадает в явную истерику, а я отстраняюсь от всех.

Я люблю брата.

Люблю маму.

Люблю, не смотря на всю причиненную мне боль.

И мне жаль, что я так и не смогла стать любимым ребенком.

Вскоре до меня, сквозь пелену, доносится разговор Лизы и Любовь Розенберг:

— Я пришла сюда, что бы понять, что со мной не так. Почему я вот эта собака, которой все шарахаются? Я правда не знаю.

Девочки смотрят осуждающим взглядом, не понимая, что сами ведут себя не хуже собак, не желая слышать никого кроме себя.

Я вздыхаю.

Проходит еще около часа, за время которого каждая из девушек делится своими переживаниями, а Любовь Розенберг пытается найти тот самый источник агрессии в каждой из нас.

Вдруг она поднимается со своего места.

— Девочки, сейчас я предлагаю вам взять краски, — указывая на баллончики на полу, — и написать на стене свод правил, из того, чего с вами нельзя делать никому и никогда с этой минуты и на всю жизнь.

Всего за минуту на серой стене красуются множество надписей.

«Я не позволю пользоваться мной» — Рони.

«Я никогда не разрешу на меня орать» — Лера.

«Я не дам мною стыдиться» — Амина.

Я занесла баллончик. В голове миллион мыслей, из которых я выношу одну. Самую важную.

«Я никогда не позволю сломать себя». — Л.

Та, казалось бы, простая истина, наконец вырисовывается передо мной на стене.

Домой мы едем в тишине. Никто не произносит ни слова, погружаясь в свои мысли. Лишь из колонки доносится приглушенный сандтрек.