Хочу его губы
Когда мы возвращаемся в палату, передвижная больничная койка с Линном на ней же уже занимает свое законное место, и две высокие, на стройных алюминиевых ножках, капельницы стоят по обе стороны от нее, связываясь с омегой длинными трубками с иглами на конце и отправляя в вены какую-то прозрачную бесцветную жидкость. Предельно худощавый врач, сам чем-то смахивающий на капельницу, царапает ручкой, навесу заполняя очередной бланк.
- В общем-то ничего серьезного, - он даже не поднимает на нас глаз, а у меня почему-то сжимается сердце. Наверное, из-за того, что Роберт опять будет постоянно крутится около своего ненаглядного. Черт, словно наказание. - Такое бывает в первое время... Так. Кем вы приходитесь больному?
Меня все еще беспорядочно колотит. Виски и больные запястья, кажется, пульсируют в унисон, а в голове стоит уверенный, с долей жестокости, мужской голос.
- Это очень важно? - спрашиваю я погодя, когда мой мозг тщательно перерабатывает всю информацию. Я начинаю перебирать в голове всяческие варианты. Так, какие там существуют родственные связи...
Врач отрывается от бланка, щелкнув ручкой, и переводит на меня взгляд, спуская на переносицу очки в тонкой оправе. Он, кажется, в недоумении.
- Если задаю вопрос, значит важно. Вы общаетесь с врачом, молодой человек, а не с клоуном, - костлявыми пальцами одной руки мужчина оправляет ворот рубашки. Замечаю, как его острый взгляд падает на мои посиневшие запястья, а затем устремляется на Роберта. - Так кем же? Поспешите ответить.
В смятении я прячу руки за спину.
- Троюродный брат со стороны брата отца, - выпаливаю на одном дыхании и замолкаю.
- "Вы" - значит оба, а не Вы один.
Вот ведь прикопался, надоедливый хрен. Мало ему что ли, или хочет хоть где-то быть в курсе событий?
- Будущий... - как же не хочется продолжать, - муж.
- А Вас неплохо посвящают в дела семейные, троюродный брат со стороны брата отца, - врач самодовольно хмыкает, делая пометки в документе, а потом кивком головы указывает в сторону Линна. - Он проспит до самого утра. Часы визита с восьми утра до восьми вечера. Не задерживайте уборщика, который ворчит на запоздалых посетителей, намывая коридоры, и охранника, который обычно не в настроении. Всего хорошего, Адриан.
Неестественно выпрямив и так прямой корпус, мужчина открывает дверь и оставляет после себя неприятную темную ауру, что хочется тут же подбежать к окну и проветрить помещение. Лишь вздыхаю, оборачиваясь к альфе, так и продолжающему стоять за моей спиной.
- Видишь, ничего серьезного, а ты так переживал, - я натянуто улыбаюсь и не могу больше смотреть в эти неповторимые бездонные глаза, в которых отражается весь необъятный океан. - А еще я, наверное, пойду домой, пока совсем не стемнело. Спасибо за спасение, ведь ты был совершенно не обязан...
Альфа вытаскивает из кармана джинсов тот самый маленький блокнот и огрызок от простого карандаша. В одно мгновение он перелистывает множество страниц, находя пустой лист в конце, и заносит над ним карандаш, вернее то, что от него осталось. Почерк хоть и неровный, но все равно с определенной долей шарма. Грифель звучно соприкасается с бумагой, но лучше бы соприкасались наши с Робертом губы. Что же теперь поделать с моей любовью? Жаль только, что это уже даже не влюбленность.
Любовь и влюбленность - это две, с одной стороны, похожие, но, с другой, абсолютно разные вещи. Первое чувство делает человека счастливым, переливаясь в груди теплым солнечным светом, второе - короткое и ветренное, потакающее капризам фантазии. Мы влюбляемся в красивую картинку глазами, и если по какой-то причине не получаем ее - начинаем страдать. Но красота никогда не вызывает любовь, это любовь заставляет нас видеть красоту.
Совсем скоро мужчина протягивает мне блокнот: "Твоя голова забита глупостями. Так поступил бы любой на моем месте. Прости, что не подоспел раньше... И раньше не почувствовал, что ты в опасности. Я думаю вернуться в гостиницу, пока Линн спит. Не против, если я провожу тебя?".
Проводить меня? Проводить? Меня? Не против ли я? Ну конечно же нет! Ах, как быстро начинает биться сердце. Но держать себя нужно ровно и спокойно, не привлекая со стороны альфы ненужного внимания.
- Ты серьезно? В смысле, что... - Роберт уверенно кивает прежде, чем я успеваю закончить фразу, да и ладно, в ней не было бы ничего особенного.
Но прежде, чем покинуть палату, пропитанную надоедливым запахом лекарств, Роберт подходит к Линну. Мужчина аккуратно берет изящную руку омеги и подносит к губам, еле заметно и скоро касаясь оной губами. Выглядит, словно прощальный поцелуй... Но мне не понравилось - рука-то не моя.
Вскоре, минуя далеко немолодого охранника, неодобрительно нас осматривающего, мы покидаем больницу, и холодный ветер мертвенным дыханием касается незащищенной шеи и забирается под ворот рубашки к самому остывающему телу. Я вздрагиваю, с сожалением думая о куртке. Зимы во Флоренции теплые, но зимние вечера оставляют желать лучшего. Мы проходим пару кварталов, выходя на широкую длинную улицу, в самом конце которой виднеется та самая площадь, откуда сегодня мы начинали путешествие. Мне холодно, но мою душу греет тот факт, что человек, чьи объятия способны успокоить в одно мгновение и подарить ощущение защиты, идет рядом со мной, словно нас связывает нечто большее, чем два дня знакомства. Молчание наше уже не кажется мне неловким, но приходится его нарушить.
- Смотри, какой маленький котенок! - крошечное пищащее чудо, жмется к фонарному столбу, трясясь, как осиновый листок.
Не медля, словно какие-то лишние пару секунд решат судьбу, слишком экспрессивно наклоняюсь к котенку, протягивая руки, как боль в плечах, которые так сильно заводили назад, дает о себе знать, и я весь сжимаюсь, опускаясь на корточки. Невыносимо. В голову сразу лезут противные воспоминания сегодняшнего вечера, а я не в силах их отогнать. Они поглощают меня. Начинают болеть и запястья, и кажется, словно я снова ощущаю их в цепкой хватке чужих пальцев, и кажется, в нос начинает забиваться тот горьковатый одеколон... Внезапно на мои плечи ложатся теплые ладони. Альфа обеспокоенно склоняется ко мне сбоку. Я поворачиваю к нему голову и вижу на красиво очерченных губах еле заметную улыбку, какую-то мягкую и родную.
- Роберт, все хорошо, просто... Просто плечи болят, - честно отвечаю я, выдыхая и переводя взгляд на бедного котенка. Совсем замерз, бедняжка. Но он теперь не один, совсем не один...
Я беру малыша на руки, заботливо прижимая к груди. Нежно-персикового цвета, с белыми отметинами на спинке и полностью белой передней лапкой. Маленький, беззащитный, пушистый, похожий на воздушное облако.
- Я назову тебя Облачко. Тебе нравится? - спрашиваю у котенка, когда мы, теперь уже втроем, продолжаем движение по пустынной улице. Котенок начинает мяукать, тычась носом в мои открытые ключицы, и я от чего-то чувствую себя действительно счастливым. Несмотря на то, что было раньше, мне хорошо сейчас, и я счастлив этому. Счастлив, счастлив, счастлив и еще раз счастлив.
Мы доходим до самого моего дома, и я не думаю даже, что нужно было попрощаться с Робертом раньше, а не тащить его черт знает куда. Облачко засыпает прямо на руках, доверчиво прижимаясь пушистой спинкой к моему телу. Признал. А как он мурчит во сне... Надо просто слышать. Будто низкочастотная ласковая вибрация мягко проникает под самую кожу и забирается в сердце. Думаю, теперь я никогда не буду чувствовать себя одиноким, ведь буду нужен тому, кто нужен мне... А чем кошки хуже людей?
Свет фонаря, под которым мы стоим, разливается по асфальту тусклой желтоватой лужей, на долю секунды угасая, но тут же зажигаясь вновь, мигая, как дикая птица, изредка бьющаяся об прутья клетки в неугасающей надежде вырваться на волю. Роберт прямо передо мной. Я чувствую его запах, его горячий шоколад. Я вижу его умиротворенное выражение лица, его изящные, в чем-то аристократические, черты, так невежливо сейчас мною рассматриваемые. Я удерживаюсь от порыва к поцелую, от вовлечения в страсть, и мысли путаются, и я хочу знать, что думает этот человек, смотря на меня с беспощадным спокойствием.
Совсем внезапно мужчина делает шаг ближе ко мне, принося новой волной шоколад более насыщенный. Легкий, но холодный ветер, дружелюбно играется с его, Роберта, локонами, ежесекундно меняя их положение. Он осматривает меня по-другому, с новым интересом скользя внимательным взглядом.
- Роберт... - выдыхаю я.
Рука альфы тянется к моему лицу, касаясь щеки, и по телу поднимается неминуемое волнение мурашек. Я замираю, не чувствуя собственного сердцебиения. Непонимающе слегка нахмуриваюсь, приоткрывая рот, и подушечки пальцев мягко проходят под самой нижней губой. Еще секунда, и меня прижимают к сильному теплому телу, приобнимая ладонью за шею. К моей щеке прикасаются губами, и легкий, в чем-то даже робкий поцелуй кажется оставленным лепестком розы.
Я не верю своим ощущениям. Он поцеловал меня! Поцеловал в щеку... Но поцеловал же!.. А что, если это просто дружеский поцелуй на прощание, скорый и осторожный?.. Я ведь совершенно не знаю Роберта. Это поведение, заставляющее мои коленки дрожать, может быть для него совершенно обыденным.
Чувствую, как мои щеки вспыхивают, и лишь тень ночи помогает хоть немного скрыть стыдливую краску.
- Я... - я медленно отступаю назад, крепче прижимая к груди котенка, неловко улыбаясь и ища в глазах мужчины отголоски нежного ко мне чувства. - Мне пора. Здесь... То есть, там... То есть... Папа будет волноваться...
Губы Роберта растягиваются в непринужденной улыбке, он понимающе кивает, не переставая улыбаться и смотря на меня, словно на ребенка. Облачко начинает беспокойно возиться на моих руках, и, скоро попрощавшись, я взбегаю по лестнице в пять ступеней на широкое аккуратное крыльцо. Невзначай обернувшись к альфе, мы в который раз обмениваемся улыбками, и я толкаю от себя тяжелую металлическую дверь, с таинством проникая в темноту неосвещенного подъезда.