4.
20 июля. 21:15
Прошло десять дней с того момента, как я решил, что не хочу умирать. Странно писать это вот так просто, сухими буквами на экране, но это правда. Моё состояние не изменилось по щелчку пальцев. Я не проснулся в розовом мире, где все меня любят. Нет, реальность осталась такой же паршивой, как и была. Отец всё так же смотрит на меня как на пустое место, а мать всё так же плачет в подушку, когда думает, что я не слышу, но что-то внутри переключилось. Я начал замечать вещи. Физические, осязаемые вещи. Антидепрессанты может подействовали ?
Вчера я устроился на работу. Это небольшая точка по доставке еды в пяти кварталах от нашего дома. Хозяин... ну, старый кореец с очень короткими волосами и шрамом на подбородке. Он не спрашивал у меня диплом или медицинскую книжку. Он просто посмотрел на мои руки, потом на моё лицо и спросил..
- Умеешь ездить на велосипеде?
-Умею...
- Тогда бери этот синий велик на заднем дворе и развози заказы. Десять тысяч вон в час плюс чаевые. Если что-то сломаешь - вычту из твоей зарплаты.
Велосипед оказался старым. У него скрипела цепь, а тормоза издавали такой звук, будто кто-то режет металл пилой. Ветер бил мне в лицо. Он не был ласковым, он был пыльным и пах выхлопными газами, но он был настоящим. Мои мышцы на ногах начали гореть через полчаса работы. Это была тупая, пульсирующая боль, и она мне нравилась. Она отвлекала меня от шума в голове.
Сегодня был длинный день. Я доставил тринадцать порций жареной курицы, пять упаковок лапши и два сета суши. Один из клиентов, мужчина в дорогом костюме, наорал на меня за то, что я опоздал на четыре минуты. Он стоял на пороге своей квартиры и размахивал руками, а я просто смотрел на его галстук. Галстук был красным, с маленькими белыми точками. Я думал о том, что этот человек тратит столько энергии на крик из-за четырех минут, пока я стою и чувствую, как капля пота стекает по моей спине прямо под футболкой.
- Вы меня слышите, идиот что ли? - крикнул он.
- Да, я вас слышу, - сказал я. - Приятного аппетита.
Я развернулся и пошел к лифту. Мне не было обидно. Мне было просто всё равно. Это удивительное чувство... равнодушие к чужой злости.
Вечером я встретил Хану. Она сидела на детской площадке во дворе нашего дома. Было уже темно, фонари горели тусклым желтым светом. Она сидела на качелях и медленно раскачивалась, чиркая подошвами кед по песку. На ней была та же джинсовка, хотя на улице было душно.
- О, курьер года пришел, - сказала она, когда я подошел ближе.
- Откуда ты знаешь?
- Видела тебя днем. Ты проехал мимо меня на своем колымаге с огромным рюкзаком. Ты выглядел очень сосредоточенным.
- Ах, ноги болят, - сказал я и сел на соседние качели.
- Это хорошо.. значит, они у тебя есть.
Мы молча качались несколько минут. Скрип цепей качелей был единственным звуком в этом дворе.
- Ты ела сегодня ?
- Пила кофе, и съела пару чипсов, которые нашла в сумке.
- Это не еда, Хана.
- Какая разница... моему телу всё равно, что перерабатывать в энергию для того, чтобы просто сидеть и смотреть в стену.
Я залез в карман и достал небольшую заколку. Я купил её в магазине « всё по триста вон », когда проезжал мимо. Она была пластиковая, в форме двух маленьких вишен. Совсем дешевая и, если честно, довольно уродливая, но она напомнила мне о запахе её жвачки.
- Держи, - я протянул ей заколку.
Хана перестала качаться. Она посмотрела на мою ладонь, потом на меня.
- Это что, подкат? - спросила она. В её голосе не было кокетства, только прямолинейное любопытство.
- Нет, просто увидел и купил. Она похожа на твою жвачку.
Она взяла заколку. Покрутила её в пальцах, потрогала пластиковые вишни.
- Глупость какая-то, - сказала она, но тут же пристегнула её к краю своей джинсовки. - Теперь я выгляжу как первоклассница, которая сбежала из дома.
- Тебе идет.
- Не ври.
Мы встали и пошли в сторону круглосуточного магазина. Хана шла немного впереди, засунув руки в карманы. Её походка была странной... она как будто втыкала пятки в асфальт.
- Слушай, Ни-ки, - сказала она, не оборачиваясь. - Ты правда думаешь, что у нас что-то получится?
- В смысле? Работа?
- Нет... вообще. Ну, жизнь. Тебе девятнадцать, мне почти. Мы оба со справками от психиатра. У тебя отец-тиран, у меня мать-алкоголичка, которая делает вид, что её жизнь идеальна. Мы как два бракованных товара на полке. Нас никто не купит, даже по скидке.
Я остановился. Прямо перед входом в магазин, под неоновой вывеской, которая противно гудела.
- А зачем нам, чтобы нас кто-то покупал? - спросил я.
Хана повернулась ко мне. Свет неона сделал её лицо мертвенно-бледным, а тени под глазами черными.
- Все хотят, чтобы их купили, - сказала она. - Хотят быть нужными. Хотят любви, или как там это называется в книжках. Ты разве не хочешь?
- Я хочу просто чувствовать вкус еды, Хана. И хочу, чтобы когда я ложусь спать, мне не хотелось, чтобы кровать превратилась в могилу. Этого достаточно.
Она долго смотрела на меня. Её глаза были очень темными, почти без зрачков.
- Ты стал таким скучным, - наконец сказала она. - Но, наверное, это и есть признак выздоровления. Скука это самая здоровая вещь в мире.
В магазине мы купили мороженое. Самое дешевое, в бумажных стаканчиках. Мы ели его, сидя на бордюре у дороги. Машины проносились мимо, обдавая нас горячим воздухом.
- Знаешь, - сказала Хана, ковыряя мороженое пластиковой ложкой. - Я иногда думаю о том, что было бы, если бы я не вернулась тогда с той трассы. Может, я бы сейчас была где-нибудь в другом городе. Работала бы в кафе, спала бы на чердаке.
- Ты бы замерзла.
- Наверное, но это было бы моё решение, а сейчас я живу в квартире, где мне не рады, и ем мороженое с парнем, который недавно пытался себя убить. Жизнь это просто череда нелепых совпадений.
Я посмотрел на дорогу. Огни встречных машин сливались в длинные полосы.
- Мне нравится это совпадение, - тихо сказал я.
Хана замерла. Она медленно повернула голову в мою сторону. Её рука с ложкой зависла в воздухе. Между нами снова возникло то самое напряжение. Как два оголенных провода. Я чувствовал, что если я сейчас наклонюсь и поцелую её, и этот мир не взорвется. Но я также чувствовал, что это разрушит всё то хрупкое равновесие, которое мы создали. Мы не были готовы поддерживать друг друга. Мы были как два раненых солдата, которые просто лежат в одной траншее. Мы не можем перевязать друг другу раны, мы можем только молча курить рядом.
- Не надо, Ни-ки, - сказала она, будто прочитав мои мысли.
- Я ничего и не собирался делать...
- Вот и молодец. Давай просто съедим это чертово мороженое и быстро разойдемся, я тебя боюсь.
Она встала, бросила пустой стаканчик в урну и пошла прочь, даже не попрощавшись. Я остался сидеть на бордюре. Моё мороженое растаяло и превратилось в липкую лужу.
Я вернулся домой около полуночи. Отец спал в кресле, телевизор работал без звука. На экране какие-то люди в ярких костюмах танцевали и смеялись. Я прошел в свою комнату и сел за стол. Я достал телефон и открыл заметки.
20 июля. 23:45
« Сегодня я заработал сорок пять тысяч вон. У меня болят икры и плечи. Я купил Хане заколку. Она сказала, что я стал скучным... но, наверное, она права. Сегодня, когда я ехал на велосипеде с горы, я на секунду закрыл глаза и почувствовал, что я.. это я. Не сын своего отца, не пациент номер 402, а просто парень на синем велике. Жизнь не стала лучше, но она стала осязаемой. Я чувствую температуру воздуха, чувствую вкус дешевого ванильного мороженого и чувствую, как бьется мое сердце. Этого мало для счастья, но этого вполне достаточно для того, чтобы не хотеть, чтобы оно останавливалось »
Я лег в кровать. На потолке были видны отсветы от уличных фонарей. Я думал о том, что завтра мне снова нужно будет развозить курицу. И о том, что в два часа ночи 29 июля я обещал встретиться с Ханой на крыше. Я уже решил, что куплю то самое красное вино, про которое она говорила. То, от которого язык становится черным.