Пролог
Хаджимэ думает, что ей не понравилось бы это мероприятие.
Унылое. Тоскливое. Серое. И очень душное.
Хаджимэ смотрит на фотографию в черной рамке, стоящую на гробе матери. Смотрит на ее светлую улыбку и понимает, что она бы сказала своё нелестное фи по поводу приглашённых гостей, декора и цветов. Почему-то он точно это знает.
Он ещё несовершеннолетний. И потому похоронами занимался не он. И даже не их родственники, которых, в общем-то, нет.
— Прости, мам, — тихо говорит с первого ряда зала подросток.
Кажется, он единственный из всех гостей, кто действительно знал ее. Кто любил
ее. Но почему-то плачет сейчас не он, а совершенно незнакомые ему люди.
От этого тошно.
Нет, правда тошнить начинает.
Хината вдруг встаёт со своего места и стремительно выходит из здания. Комок подкатывает к горлу. Он заходит за угол и его выворачивает прямо возле мусорного бака.
Выворачивать, правда, особо и нечем, он не ел уже почти третий день.
Желудок болит.
Хаджимэ тяжело дышит, горло сжимается в спазме. Он прижимается лбом к холодной стене и думает о том, что хочет отправиться за матерью.
Он хочет сдохнуть.
Потому что в его жизни больше ничего нет. Пустота. Серость. И очень много грязи, состоящей из фальшивых соболезнований и жалостливых улыбок.
— Неважно выглядишь.
Хаджимэ оборачивается.
За спиной стоит мужчина лет сорока. Внешне неприметный совершенно, но в очень ухоженной обертке. Дорогой костюм, часы, обувь. Хаджимэ силится вспомнить, видел ли он его в зале. Кажется, да, на самых последних рядах.
— Выпей, — мужчина протягивает бутылку воды.
Хаджимэ принимает ее, дрожащими пальцами откручивает крышку и делает несколько глотков, после чего закрывает ее и кивает в знак благодарности.
— Кто вы? — спрашивает он. Хаджимэ вдруг кажется его лицо очень-очень знакомым, будто бы видел его ещё до похорон.
Мужчина несколько секунд молчит, после чего вздыхает и, подойдя чуть ближе к подростку, отвечает.
— Твой биологический отец. Акайо Хината.
Точно. Вот почему лицо знакомое. Потому что оно похоже на лицо Хаджимэ.
Почему-то Хаджимэ сейчас больше ничего не чувствует. Всю жизнь о нем заботилась только мама. Она рассказывала только, что отец не был готов принять ребёнка и потому ушёл.
Хината никогда его не винил. Потому что это жизнь. Так случается.
Наверное, поэтому сейчас ему пофиг.
— И? Хотите выразить соболезнования? — со скепсисом спрашивает он.
— И это тоже, — кивает мужчина. — Но в первую очередь я здесь, чтобы забрать тебя. До совершеннолетия ты будешь находится под моей опекой.
О как.
Хаджимэ вскидывает брови и обдумывает это пару секунд.
— Полагаю, иным вариантом моего дальнейшего будущего может стать только приют?
— Именно так. Нет, если хочешь, то я могу оставить тебя. Но ты потеряешь шанс доучиться в хорошей школе и будешь делить маленькую комнату с другими подростками. Я же предоставлю тебе собственную квартиру и постоянные денежные средства.
— Вот так просто? Просто спустя семнадцать лет вдруг заберёте сына, от которого когда-то отказались, и обеспечите его всем необходимым? — недоверчиво хмыкает Хината. — Почему?
— Потому что у меня есть принципы. И есть ребёнок, которому больше некуда податься.
— Ясно, — кивает Хаджимэ. — Мне все равно уже, в общем-то.
После этого они почти не разговаривают. Не разговаривают, когда заканчивается церемония. Не разговаривают у могилы матери. Не разговаривают в самолете.
Только в машине, по дороге с аэропорта, Акайо вдруг говорит:
— Надеюсь, ты понимаешь, что твоим опекуном я являюсь только с юридической стороны. И большего ты не можешь от меня ждать.
— Конечно, — кивает Хаджимэ и приваливается плечом к окну на заднем сидении. Пустым взглядом он смотрит на серые дождливые улицы. Токио. Большой город. Шумный город. — Я благодарен и за это.
Квартира маленькая, но новая. Подростку много и не надо. Есть место, где делать домашку. Спальня. Кухня. Туалет. Ванная.
Наверное, раньше Хаджимэ был бы переполнен эмоциями. Самостоятельная жизнь.
Сейчас он не чувствует ничего.
— Каждую неделю я буду переводить тебе деньги на карточку. Должно хватать и на жизнь, и на развлечения, — говорит отец.
— Спасибо.
Хаджимэ не смотрит на него. Почему-то пол под ногами кажется намного интереснее.
— Может быть, тебе нужна помощь?
— Какого плана?
— Психолог.
Хаджимэ усмехается.
— Нет, спасибо, — тускло улыбается он. — Можете идти.
Акайо, коротко кивнув, действительно уходит.
Хаджимэ не знает, сколько он так в одной позе сидит на краю кровати. Может минуту. А может час. Но в последний момент он вдруг понимает, что по щекам мокро.
Дрожащей рукой он касается скул и с удивлением обнаруживает, что это слёзы.
Накрывает...
***
Нагито не хочет, чтобы он уезжал. Становится тоскливо только от одной мысли, что две недели он будет один.
— Хватит строить такую кислую мину, бесишь, — шипит Джунко, пока Мукуро разбирается с документами на самолёт.
— Прости, — виновато улыбается Комаэда.
В аэропорту много людей. Очень шумно. Нагито тут не нравится, но он хочет проводить Эношиму.
— Я буду очень скучать, — тихо признаётся Нагито, подойдя ближе к блондину. Тот копается в телефоне, но отрывается от него, чтобы бегло взять подростка за подбородок и чмокнуть его в губы.
— Да, малыш, я тоже, — оскалом улыбается он. — Но за тобой присмотрят, не переживай. Один не останешься. И веди себя хорошо, ладно?
Из-за этого Нагито кажется, что у него все внутренности скручиваются. Потому что он не хочет, чтобы за ним присматривали. Он просто хочет, чтобы Джунко был рядом.
— Нам пора, — извещает Мукуро.
— Тебе обязательно? — ещё раз пытается Комаэда и тянет блондина за кожаную куртку, но быстро прекращает это, потому что Джунко не любит, когда его вот так дергают.
Эношима тяжело вздыхает.
— Да, обязательно. Я триста раз объяснял, что у меня важные дела в Америке. Раздражаешь, — шипит он и подхватывает свою сумку. Нагито виновато опускает глазки в кафельный пол.
— Да, — тихо кивает он. — Прости.
Блондин его уже не слышит. Он отворачивается от подростка и уходит на посадку.
Комаэда порывается его обнять, но вдруг понимает, что боится разозлить его. Поэтому он остаётся на месте и только махает ему рукой на прощанье.
— Счастливого пути, — шепчет он.
Джунко не слышит.
Так и должно быть, наверное. Ведь Джунко Эношима уже давно не мелкий пацан, который в ответе только за побитого жизнью Нагито. Он вырос до главаря целой преступной группировки. И, конечно же, ему не до него.
Конечно же.
Он выходит из аэропорта. На улице серо. И холодно.
Он видит чёрную машину, которая даже слишком хорошо ему знакома. Одна из дверей приоткрывается, и из машины выглядывает один из тех, кто как раз и должен за ним «присмотреть».
— Ну что, папочка отчалил? — ухмыляясь, спрашивает он. Нагито грустно кивает. — Тогда запрыгивай. Утешим тебя.
Нагито не хочет. Но послушно идёт. Потому что Джунко попросил вести себя хорошо.
Он садится на заднее сидение, где сидит ещё один парень. Машина начинает движение.
Его гладят по волосам. Он не смотрит, кто именно. Не хочет.
— Грустно, наверное, да?
— Ну, мы-то отвлечем тебя от этих мыслей...
Он не хочет.
Но послушно берет чужой член в рот.
Послушно позволяет трахнуть себя без резинки.
Потому что Джунко просил вести себя хорошо.
И ведь у них действительно получается отвлечь его. Грусть отступает.
Но к горлу подступает тошнотворное желание умереть.