Кардинал

Deus salvum me fac ex stultitia hominis.

Авторская мантра. Март 2017.

***

Глупцы. Глупцы, наивно думающие, что меня на своей же территории можно взять и обмануть. Идиоты, полагающие, что если сказать мне, что черное — это белое, а белое — черное, то я проглочу это. Смешно до боли в животе. Как порой бывают глупы люди, управляющими другими. Гротеск, да и только. Вы просто светитесь от собственной лжи и жалости. Если бы обстоятельства не искоренили во мне последнюю, то именно ее бы я и испытывал, глядя на вас. Глядя, на тебя, мисс Кардинал. Какую скуку ты навеваешь только одним своим видом. Обмануть тебя было проще простого, ты готова принять любую ложь, не анализируя ситуацию. Предсказуемо.

Но за каждой шалостью стоит наказание. Вы проникли в мой город, пожалуй, в один из самых охраняемых на сегодняшний день, если не считать соседнего; вы посмели открыто заявить о себе; вы имели неосторожность врать мне. Вам придётся ответить за это и ответить сполна.

Ложь. А в сущности: что это такое? «Ложь — утверждение, заведомо не соответствующее истине и высказанное в таком виде сознательно», — говорят учебники. Я бы с удовольствием посмеялся в лицо тем, кто это написал. Ложь — истинное и единственное проявление жизни. Даже на самых низкий уровнях организации всего живого, существа используют методы маскировки, скрытия следов своего прибывания здесь. В среднем, за сутки человек врёт около пятидесяти раз. В то время как я редко позволяю себе сказать правду более трёх раз за день. Ложь — основа всего нашего выживания, всего нашего существа. Она окутала нас, погрузила в себя словно паутина, сплетенная разумом. Высшим разумом человека. Нет ничего проще и сложней одновременно, чем сказать другому человеку неправду. Во всяком случае, мне это проблем не доставляет. Но как смешно люди выглядят со стороны, выдавливая из себя придуманные за доли секунд их маленькими головами истории, выдаваемые чуть ли не святую истину. Как смешно на них смотреть, когда они, уже сами запутавшись в паутине собственной лжи, путаются в фальшивых фактах, оправдываются. Но самое веселье начинается тогда, когда ложь повторяется настолько часто, что наш некудышный лгунишка уже сам верит в свои же сказки. Вы лжете друг другу не задумываясь, проглатываете со смаком вранье окружающее вас, даже не пытаясь разобраться. Вы говорите, что лгать — плохо, когда сами лжете постоянно, по мелочам, неумело, лжете собственным детям, лжете «во благо». Вы никогда не поймете, что от этого вами только проще управлять. Вы с жадностью поедаете лапшу с ваших ушей, истерично прося добавки. Вы все мне просто омерзительны.

Об этом можно говорить вечно, развозить до опьянения чертовы аксиомы, а у меня тут гегемония помощнее намечается. Убить вас? Скучно. Заставить работать на себя? Бессмысленно. Что с вами делать, господа? Что же? А вот сейчас и разберемся. Думаю, это будет легко и весело. Пожалуй, начнём с уже известных фактов. Вас полторы тысячи. Это хорошо. Очень хорошо. Врачиха, которая уже чуть ли не десяток лет водит всех за нос с её «необыкновенными врачевательскими дарованиями», (как вспомню, обед к горлу подступает) и её личным Наполен-Кутузов-Невский-Цезарь, заправляющей их армией, управляют этим стадом. И что же у нас на повестке дня с проблемами? Ах, да. Новые Спасители, так старательно пытающиеся испортить нам жизнь. И у них это получается. Постоянные набеги на наши поля, стычки в населённых пунктах, конфликты на общих трассах и охота в одном лесу уже заставляют глаз дергаться. И что им Чедду нужно? Почему всегда всем что-то от нас нужно? Особенно этому Чедду, его люди так и мозолят глаза.

Вот он ответ. Пытается сформироваться в чётко офомленный (что это за слово? оформленный?) комок логики и расчета. Доли секунд и он уже вертится на языке, ища среди сотен тысяч слов самые необходимые, самые точные. Решение уже почти вырывается пушечным выстрелом из моей головы, но неожиданно ускользает, оставляя после себя дорожку из невысказанности. Дьявол!

— Карл! — кто-то отчаянно пытался привлечь моё внимание, рьяно размахивая руками.

— Карл, чёрт возьми! — назойливая муха, не более. Но почему она говорит?

— Что? — я не скрывал раздражения, наоборот, гипертрофировал его.

— Что-что! Ты здесь десять часов уже сидишь! Не двигаешься, не дышишь почти! Как в анабиоз впал! Поешь хотя бы. — Кармен (Что Кармен? ахахахаха остановите мой ор) сердито указала рукой на поднос.

— Сколько говоришь прошло? — голос не повиновался из-за долгого молчания.

— Часов десять, может, одиннадцать. — главная хранительница припасов в недоумении хлопала глазами.

— Шикарно! — смеялся я, попутно накидывая куртку.

— А как же обед! — она всегда заботилась о том, чтобы все всегда были сыты.

— На пенсии успею! — крикнул я уже из коридора.

Хотя я даже не понимал причём тут пенсия, но после этого она отстала от меня.

Одиннадцать часов. Что может быть прекрасней? В принципе, они уже смогли прийти в норму. Я могу начать действовать, начать допрос.

***

— Ты осознаешь всю дурость своего положения.

С точки зрения грамматики это был вопрос, но я лишь утверждал. По ней видно, что она поняла, в каком дерьме находится.

— Да.

Больше не было тех обшарпанных комнат, загадочной темноты и прочей пафосной хуйни. Столовая. Один из сотен длинных столов. Общий гул не позволяет лишним услышать даже обрывков нашего разговора. Они не будут рыпаться, убегать, угрожать мне. Слишком много народа. Хочешь спрятать камень — иди на пляж.

— Я могу увидеть Стена? — от этой наивности глаза невольно закатились.

— Ох, да вы только посмотрите. Сама юная мисс Мира спрашивает у меня разрешения! Ого! Такое нельзя забыть! Это событие я запомню на всю жизнь! Где же листок с ручкой? Надо записать этот великий день! — открытый стеб презрение. Смех чуть ли не распирал изнутри.

— Я могу увидеть Стена? — медленнее, упрямее звучал её голос, но меня это только раззадорило.

— Он в больнице. Или ты с помощью своих супер-пупер-ахуеть-каких медицинских способностей не способна телепатически связываться с себе подобными? Жаль, даже очень жаль.

Я наблюдал за её реакцией. Откровенная провокация. Чем ты ответишь на неё? Такое зрелище — хоть попкорн тащи. Она медленно подняла на меня глаза. Доли секунды и в них уже метали молнии, зверствовал шторм и буйствовал океан. Она в ярости — пошла на провокацию, повелась. Замечательно.

Врачиха вцепилась мне в воротник, заставляя наклониться к ней, через стол:

— Я. Могу. Увидеть. Стена. — она с такой ярости выплевывала каждое слово, что слышались оттенки не её акцента, южного. Ну и сколько же ты пробыла в Мексике, дорогая?

Руки. Достаточно сильные, чтобы нанести удар в следующие несколько секунд. Но посмотри на её лицо, Карл. Она этого не сделает. Слишком много свидетелей. Её тут же подстрелят мои парни. Физическая работа руками. Они покрыты лёгким загаром. Значит, все же была в Мексике, но на Аляске ты пробыла недолго: загар бы смылся. Путешественница херова. Работа вряд ли врачебная, неестественная для этого рельефность. Что ж ты, дрова чтоль таскала? Карл, шрам. Сантиметров пятнадцать, не меньше. Слишком рваный для ножа и ровный для арматуры — твой кошак. С тобой его нет, значит, он мёртв.

Да я вошёл в фураж, еще немного и самого Холмса переплюну.

— Ты сможешь увидеть своего пастушка только при некоторых условиях. — я говорил медленно, параллельно наблюдая за её реакцией.

Наблюдая как её руки обреченной опускаются на колени, взор тускнеет и на лицо набегает туча.

— В кого ты превратился, Карл? Ты же не был таким, — тихо, еле слышно, я бы даже сказал жалобно шепчет она.

Глаза загнанные, напуганные. Она уже знает, что я для неё подготовил. Нет, я же не дурак какой, чтобы стравливать вас с Городом. Нет. Мы все сделаем тихо и мирно, ты даже не заметишь.

— А в кого превратилась ты, Анастасия?

***

— И тогда я, одним лишь ломом, расхреначил их всех до одного!.. И царапины не осталось!

Шумный, громкий, аморальный вечер бара. Весёлый гул, ласкающий слух, долетаемые до меня отрывки баек Криса, адресованные какой-то повисшей на нем особе и неизвестная дрянь в стакане располагали к спокойствию, ставшем редкостью за последние сутки. Я блаженно вздохнул, уже предвкушая новую партию покера, как сзади раздалось:

— Карл, у нас проблемы в больнице. Большие проблемы. — Кармен была крайне обеспокоена, голос еле заметно дрожал, кулаки сжаты — ситуация вышла из-под контроля, но она не хочет выдавать все сразу. Мудро.

— Что случилось? — нужно проверить экстренность ситуации, если там опять чистые тряпки закончились — пошлю кого-нибудь.

Она обвела взглядом бар, оставившись на подвыпившем охотнике, сидевшем рядом со мной.

— Не здесь. — глаза широко раскрыты, что позволяет ещё лучше разглядеть в них нотки ужаса, уловимые мной ещё в её голосе.



— Я зашла подсчитать трупы, а там... никого... здание пусто.

Мы шли по коридору, слишком тихому, слишком безлюдному, лишенному каких-либо признаков жизни. Шаги эхом разлетались по одноэтажному зданию.

— Кармен, чёрт возьми, где все? — рычал я, осматривая комнату за комнатой, но в каждой была лишь пустота.

— Полночь, Карл, на дежурстве остался только Гарет.

— Вашу мать, почему здесь дежурит только один! У вас что, людей мало?! Неделю здесь не был, а уже курятник развели! — ярость переполняла меня, разбрызгивая остатки наружу.

— Просто остальные...

— Чшш!

— Что?

— Ты можешь просто заткнуться?!

Она словно жужжащая муха отвлекала от чего-то важного, необходимого в этот момент — еле уловимого звука, признака чьего-то присутствия. Но испанка настойчиво колебала воздух своей болтовней. Шаг. Другой. Источник звука пропал, да и черт с ним. Долей секунд хватило на определение его местонахождения. Он был за дверью. Возня? Звуки борьбы? Бормотание? Не важно. Главное — здесь кто-то есть. Сердце глухо и больно бьется о ребра, настойчиво просясь наружу. Щелчок. Перезарядка пистолета. Рука тянется к ручке двери, но раздается стон. Прямо оттуда, настойчивый, громкий, протяжный.
Резким рывком открываю дверь. Порыв воздуха смахивает пару капель пота со лба. И мне предстает чертова картина маслом, мать ее.

Небольшая кладовка со швабрами, ведрами и прочей очень нужной ерундой. Стул. Стен. Анастасия.

Ниган.