16
Телесные раны через какое-то время затягиваются, их залечивают, но раны психологические имеют свои последствия, которые сложно преодолеть. Физическая боль всегда будет проигрывать душевной. Как бы сильно не кровоточило тело — обливающееся кровью сердце невозможно перебинтовать. Кажется, альфа достиг той самой точки невозврата, того дна пропасти, в которую он бесконечно падал. Внутри — одна лишь беспросветная пустота, как и в стеклянном взгляде, которым он уставился в одну точку уже который час.
Не больно совсем, не грустно, не жалко — просто никак. Чонгук не чувствует ничего: ни телесных повреждений, ни каких-либо эмоций. Себя вообще не ощущает, позволяя рассудку полное самоуничтожение. Он не понимает даже, когда врач к нему обращается, фонариком светя в нереагирующие зрачки, а после ему в вену что-то вкалывает. Единственное, что осознаёт мужчина, так это то, что всепоглощающий мрак окутывает нутро и прогрызает разум, затмившийся ужасной мыслью: он, чёрт возьми, ничем не отличается от своего отца. Такой же мерзкий альфа, взявший гибрида-омегу против его воли, такой же подонок, насильно заделавший ребёнка... и слабак, к тому же, не способный даже защитить ни хрупкого котёнка, ни крохотное создание, ещё даже не сформировавшееся в утробе. Кошмарная пустота... И её ничем не заполнить, только тяжестью от бессмысленного существования. Чонгук совершенно не чувствует жизни, а сердце — льдина. — Как... как долго он в таком состоянии? — сглатывая вязкий ком, тихо произносит женщина, разглядывая абсолютно безэмоциональное лицо альфы, уставившегося пугающе в стену своими отрешёнными глазами. — Со вчерашнего вечера, — поправляя очки на носу, отвечает врач. — Он всю ночь просидел так, как очнулся. Сола болезненно кривится и лицо руками закрывает, не в силах смотреть на точно иссохшего Чонгука. — Мы переведём его в психиатрическую лечебницу через некоторое время, — продолжает мужчина в белом халате. — Там ему постараются помочь. — А Чимин...? При упоминании этого имени альфа неожиданно голову поворачивает, отчего оба вздрагивают, расширяя глаза. Тот отчуждённо смотрит на Солу, будто глядя сквозь неё, еле губами шевелит и выдавливает из себя: — Он носил моего ребёнка... ребёнка насильника... я сделал это против его воли, как и отец... Женщина-альфа жестами просит врача выйти из палаты, сама же придвигается ближе к Чонгуку, утешающе старается приподнять уголки губ и осторожно, дрожащей рукой, гладит его плечо, приговаривая, что это совсем не так. — Не закрывайся, Чонгуки, — шепчет она, не сдерживая уже слёз, стекающих по щекам. — Прошу, только не закрывайся в себе. Ты нужен ему, слышишь? Ты ведь не можешь оставить Чимина — только не сейчас. Мужчину передёргивает, затёкшее тело отзывается физическим изнеможением, а леденящий душу истерический смех непроизвольно срывается с уст. Он запрокидывает голову назад и глаза закрывает, так же резко стихая, когда ощущает будто свалившееся в миг огромное давление на грудную клетку. Чонгук дышит тяжело и громко от этого непонятого состояния, потому что боль начинает только сейчас подкрадываться и душить, разрывая на кусочки изнутри. Вероятно, туман в некой части рассудка рассеивается, вместе с чем приходит и запоздавшее осознание того, что он потерял маленькую частичку себя: маленькую жизнь, зарождавшуюся внутри его котёнка. Альфа судорожно втягивает носом воздух, проводя измученно ладонью по такому же вымотанному лицу, чувствуя ненавистью влагу на нём. — Пожалуйста, не сдавайся, ты сильнее этого, — подаёт тихий голос Сола. — И ты — не твой отец, Чонгуки, не смей так думать. — Ты права, — кивает тот, — потому что я хуже. Рука падает бессильно на койку, а в глазах, в которых была жгучая боль и пелена слёз, теперь снова беспристрастие вперемешку с унынием. Психическое состояние столь шаткое, что переклинить в любой момент может, уничтожая бедную личность, что волком выть хочет из-за пережитого испуга за мальчишку и волнения за него. — Я его изнасиловал, а он забеременел — блять, вот это я ублюдок, — низким, каким-то загробным голосом проговаривает Чонгук, утыкаясь опять в невидимую точку, вознося внутри своего сознания стены. — И не смог уберечь — просто беспомощная тварь. У Солы внутри всё перекручивается от боли за своего названного брата, за несчастного человека, что искренне желал излечиться от своего недуга, а теперь, она видит: всё начинается по новой. Его психомоторная ажитация, впадение в столько длительную прострацию, а теперь ещё и чувство собственной никчёмности, чрезмерной вины. Невыносимо видеть Чонгука таким, в котором жизнь иссякает постепенно. Видеть, как внутри него борьба идёт холодного безразличия с чувственной и живой частью мужчины, как его трясёт от этого и на шее жилки дёргаются. — Послушай, — шепчет Сола, несмело накрывая его холодную ладонь, — ты спас Чимина. Вы оба живы — это главное. Вы сильные и со всем справитесь, но только вместе. Поэтому не смей уходить в себя, не смей бросать его, ты меня понял?.. Чонгук понял. Но понял то, что раз за разом гибрид страдает из-за него, что он не приносит ему ничего, кроме боли и слёз. А ещё то, что и живого места не оставит от тех ходячих, пока что, трупов, что осмелились покуситься на его котёнка. Он всю эту чёртову страну перебьёт, если придётся.
***
Последнее, что помнит Чимин — прижимающее к себе сильное тело перед собой и устрашающий грохот, что после сопровождается пронизывающей болью, особенно острой в районе живота. Он изредка приходит в себя несколько раз по дороге в больницу и там, когда его везут по коридору на кушетке, прижимая рану компрессом, стараясь остановить кровь. Смутными вспышками в сознании всплывают крики врачей, как гибрид-омега сам отчаянно зовёт альфу, вновь впадая во мрак от болевых ощущений. Просыпается он с раскалывающейся головой, медленно разлепляя глаза, по которым режет неприятный больничный свет. Организм от наркоза отходит, а слабость не позволяет даже пошевелиться. Ему как раз заменяют капельницу, спрашивают что-то, доходящее глухо до Чимина, чьи веки непроизвольно закрываются. Когда же он окончательно приходит в себя, то воспоминания страшной аварии охватывают сразу же все мысли, отчего по коже неприятные мурашки проходятся, сдавливая сердце в волнении. Потому что помнит, как разбилось лобовое стекло, осколки которого вонзились в прикрывающего его мужчину, а после тот резко пропал. — Господин Чон...с ним всё в порядке? — съёживается Чимин, жалобно хмуря брови, в первую очередь задавая этот вопрос проверяющей показатели приборов медсестре. — Ему пришлось намного хуже, чем тебе, — вздыхает та, набирая в укол инъекцию, а у мальчишки внутри всё скручивается от страха за альфу. — Но не волнуйся, он скоро придёт в сознание. — А это...? — тише спрашивает он, приподнимая слабой ручонкой одеяло, где видит перебинтованный плотно живот. Медсестра вздрагивает, взгляд в каком-то беспокойстве отводит, приближаясь к мальчишке. Она говорит что-то отдалённо про обычную и лёгкую операцию из-за осколков стекла, успокаивая пациента и вгоняя иглу под кожу. И глаза, полные жалости и скорби, она быстро мечет по животику того, после на его лицо и натянуто, с тенью грусти, улыбается, чтобы гибрид заснул спокойно без дополнительного стресса. От того и соврала, решая прежде спросить лучше у самого мистера Чона — говорить мальчику об утрате плода или нет.
Глубокой ночью, когда дежурные врачи уже сами дремлют на своих постах, в палату гибрида-омеги, успешно идущего на поправку, входит мужчина в чёрном дорогом пальто, поправляя его на ходу. Он несколько минут, застыв смотрит на мирно сопящее личико, на подрагивающие реснички и приоткрытые губы. Чонгук заставляет себя двинуться с места и отвести взгляд. С комода у стены он ловко подхватывает подвеску, а после наклоняется над спящим Чимином и аккуратно, чтобы не потревожить драгоценный сон, цепляет её на его шею, проведя подушками пальцев по кулону в виде кошачьей лапки. С жадностью он разглядывает черты лица мальчишки, точно забыть боясь, потому каждый миллиметр запоминает, и проводит бережно по щеке, задерживая ладонь на серых спутанных волосах. Его губы опускаются на тёплый лоб, а сам он глаза прикрывает, болезненно жмурясь, в таком положении застывая дольше положенного. — Наверное... — шепчет Чонгук, отстраняясь чуть-чуть и опускаясь ниже, следующую фразу совсем неслышно произнося: — «...» И он оставляет последний нежный поцелуй на мягких губах, затыкая внутри всю свою скопившуюся, раздирающую сердце в порошок боль. — ... мне жаль, что это не означает... «...»... — нечто неразборчивое, запомнившееся лишь по частям, выдыхает альфа, наконец выпрямляясь, быстрым, но тихим шагом спеша покинуть палату, напоследок бросив горькое «прощай». Чимин во сне приоткрывает рот, чувствуя ласковое прикосновение, в ушах какой-то шёпот, а в следующее мгновение он и вовсе глаза распахивает, успевая заметить закрывшуюся дверь. От лекарств немного мутное сознание, но на горящих губах отчётливо ощущается чей-то след. Он приближает к ним пальцы, обводя их, после опуская на подвеску на шее, которой быть там не должно. Недавнее шептание вдруг ещё ясней звучит в голове, и Чимин, невзирая на слабость тела и остатки сна, подскакивает с кровати, на трясущихся ножках вылетая в коридор. — Чонгук! Чонгук, не уходите... — хрипит ослабленно, в полной растерянности и безысходности. Он видит вдалеке тёмную фигуру, неразборчивую из-за заспанного взгляда, тусклого освещения и, кажется, выступающих слёз. Гибрид-омега все силы оставшиеся собирает и подбегает к силуэту, цепляясь за его за руку. — Н-не оставляйте меня, Чонг... — слёзно начинает молить он, как затыкается, отпуская тут же незнакомого врача, делающего ночной осмотр. По щекам скатываются соляные дорожки, удивляя медицинского работника, что тут же принимается успокаивать пациента. Под рёбрами предательски сжимается, за собой выкручивая все органы и заживающий после операции кольнувший живот. — Он... ушёл? — неверяще шепчет Чимин, оседая на холодный пол, догадавшись, что это было прощание. — Он правда оставил меня... г-господин Чон... Громкий всхлип точно выбивает напрочь сгнившее сердце из груди альфы, замершего за поворотом, прислонившись спиной к стене. А когда этот всхлип переходит в громкий плач, у мужчины коленки подкашиваются, становится трудно дышать и сдерживать жгучие слёзы, безмолвно хлестнувшие с другой стороны стены, за поворотом которой в голос рыдает трясущийся мальчик. Чонгук всегда приносит ему лишь боль и ничего больше — как же он ненавидит себя, как смеет даже сейчас стоять недалеко от него и позволять себе слёзы, когда он раз за разом только и делал, что ранил Чимина? Он сжимает челюсти и кулаки до побелевших костяшек, головой стряхивает, находя в себе силы продолжить держать путь в сторону выхода, заставляя больной рассудок сделать так, чтобы всё равно было на отчаянный плач, что отчётливо раздается эхом по пустынным коридорам больницы. Ведь Чонгук всё решил. Избавится сначала от тех сук, подстроивших аварию. А после и от себя самого.
***
Две недели спустя Глухие удары и рваные вздохи раздаются по тёмному домашнему спортивному залу. Крепёж, на котором висит боксёрская груша, жалобно пищит. Раз за разом по ней ударяют с увеличивающейся яростью и отдышкой. Пот стекает по лицу, отчего отросшие почти до плеч волосы закручиваются от влаги, и Чонгук проводит по ним рукой, зачёсывая назад. Шатаясь от усталости, он задерживается за спортивный снаряд, жмурится и вновь начинает бить. — Ты не бухаешь: удивительно, — раздаётся сзади женский голос, который альфа умело игнорирует. Сола подходит ближе и усаживается на один из тренажёров, закидывая ногу на ногу, тревожно разглядывая вымотанного мужчину, чьи костяшки, на которых небрежно боксёрские бинты намотаны, уже стёрлись в кровь. — Выглядишь хреново, — хмурится она, складывая руки на груди. — Если пришла вправлять мне мозги, то лучше сваливай сразу, — холодно бросает Чонгук, через раз хватая ртом воздух. — Пришла узнать как ты, дурень. От тебя вестей не было больше недели — я волновалась, — обеспокоенно ведёт плечами та. Чонгук лишь утробно рычит, сильно вдаривая по груше, облокачиваясь на неё всем телом, от бессилия чуть ли не падая. Внутреннее состояние — не лучше. Он не просто выглядит хреново, как выразилась Сола — чувствует себя ещё хуже. Ни алкоголь, ни сигареты не приглушают душевную боль, что затмевается лишь в моменты, когда разум дымкой забвения покрывается, заставляя мужчину самоуничтожаться с каждым днём всё больше. Без маленького комочка шерсти рядом вообще спать не хочется, да и не получается, только если под дозой снотворного. Так одиноко и тоскливо, что даже курить на балконе желания нет — лишь спрыгнуть с него. Но Чон зарёкся, что не покончит с собой, пока кишки не выпустит тем, кто осмелился перейти ему дорогу. Только вот заняло это больше времени, чем он рассчитывал. Он кругами бродит на одном месте, ведь ни его люди, ни сам не может подобраться к врагам — все поиски в тупик заходят. Котёнка своего альфа обещал себе больше никогда не тревожить, хотя ночами и срывается в крик, разбивая в кровь кулак о стену от желания увидеть его, пригреть и унять невыносимую тоску внутри себя. — Ты думаешь, что поступил правильно, кинув его на произвол судьбы? — сквозь стиснутые зубы процеживает Сола, вдоволь насмотревшись на саморазрушающегося альфу. — Я освободил его, — огрызается Чон, резко поворачивая голову. — Сделал всё, чтобы он ни в чём не нуждался — ту иную вольную жизнь, которую он всегда желал... — А ты чего желаешь? — прерывает она сразу. — Тебе нужно намного больше душевного тепла, ты заслуживаешь этого. Тебе нужен Чимин... — Заткнись, — рычит угрожающе тот, метая на неё взгляд с бесами в тёмных омутах, — не произноси, блять, его имя при мне. Последняя капля терпения в женщине-альфе — она срывается с места, отлепляет того от боксёрской груши, кулаком проходится по его челюсти и пихает в грудь, отчего тот теряет равновесие от ужасной физической и ментальной усталости, падая на пол. — Хватит вести себя как отбитый и отчаявшийся сопляк, Чон Чонгук! — повышает тон она на эмоциях. — Сейчас ты просто существуешь на одной только мести, а раньше, когда Чимин был рядом, ты по-настоящему жил. Путь к счастью проходит через все виды боли, да, без этого никак. Такова человеческая природа. Но ты не должен сдаваться и отчаиваться — прими себя, прими Чимина и, чёрт возьми, используй свой шанс на искупление, на любовь, Чонгуки, — её голос смягчается, как и взгляд. — Он правда нуждается в тебе так же, как и ты в нём...
— Не лезь в мой ад со своими святыми проповедями, Сола, — хрипит с хладнокровием альфа, медленно вставая на ноги, а глаза пеленой отрешённости покрываются. — Это моя жизнь — она горит так, как я решу.
***
Чимин живёт будто в совершенно ином, параллельном мире, на какой-то другой планете, где на него косо и свысока не смотрят, где ему помогает с улыбкой на лице альфа в магазине, заметивший растерянного гибрида-омегу, где ему разрешают говорить и внимательно слушают. От этого чувства драгоценной свободы внутри всё цветёт, дышится легко, как никогда, даже кажется происходящее лишь глубоким сном. И всё, вроде как, должно быть хорошо, ведь несбыточная мечта оказалась реальностью, то, к чему он так стремился, зарабатывая побои от дерзкого поведения, сейчас прямо перед ним. Так почему же в груди нескончаемая печаль, а ночами боль съедает целиком, выливаясь в подушку кристальными слезами? Почему он не может улыбаться искренне в ответ прохожим и перестать ощущать тягостную тоску на своих плечиках? Почему Чимину хочется обхватить руками лишь одного единственного альфу, расплакаться на его груди и не отпускать?.. Он так сильно по нему скучает. Безумно сильно. Просто хочет увидеть его вновь и сказать, что этот мужчина ходит с его крохотным сердечком в руках и даже не знает об этом. Чимин не плакал, когда раз за разом гнусные альфы использовали его, смешивали с грязью и словесно унижали, гнобили и наносили побои. Он был очень сильным и выносил всё это со сжатыми зубами. Но он заплакал, когда Чон Чонгук оставил его. И теперь он плачет почти каждую ночь от идиотских, не нужных никому чувств его неразделенной любви, что корни пустила уже в бедное нутро мальчишки — вырвать её будет трудно. И вправду говорят: душевная боль может сломать — не физическая. Точно назло, в сознании всплывает не то, что нужно. Не обидные слова Чонгука, не его хладнокровие и беспристрастие, не его... мерзкие руки в ту ночь, когда он надломил стойкую личность. А именно заботливые действия по отношению к гибриду, тёплый взгляд вечно пустых глаз, красивая и редкая улыбка, пробирающая до дрожи, а так же нежные поцелуи, от которых сердцебиение ускоряется до сих пор, порождая трепет в грудной клетке. Как Чонгук сломал однажды, так и починил, но, видимо, прежним гибрид никогда уже не станет. И в такие моменты, когда Чимин поздним вечером съёживается весь, стоя босиком на балконе, когда воспоминания острой стрелой протыкают его, он понимает, как же, всё-таки, скучает. Если бы он только знал, что всё обернётся именно так, уже давно сказал бы альфе, что сам хочет с ним остаться, побыть ещё немного рядом — сказал бы то, что не успел тогда, перед аварией. Замёрзший мизинец прибавляет внутреннему урагану ещё больше эмоций, напоминая о данном обещании. В голове тысяча вопросов без ответов пролетает о состоянии альфы, о том, как он спит, как ест, принимает ли лекарства и не много выпивает ли? Сигареты Чимин бы тоже исключил из его «рациона», но с грустной усмешкой понимает, что тот всё равно будет курить много. Мальчишка трясёт головой, стараясь больше не думать об этом, и ныряет внутрь уютной квартиры, встречающей своей теплотой, но и одиночеством. И всё равно на душе неспокойно — перед глазами стоит та самая картина печального, задумчивого и самого одинокого человека в мире, медленно выкуривающего тонкую сигарету. Чонгук же... он ведь ничего с собой не сделает, ведь так?... Чимину ещё в Корее были назначены визиты к врачу, что специально был найден для того, чтобы говорить с ним на его родном языке. Взрослый омега с добрыми глазами и приветливой улыбкой проверяет мальчишку, задавая базовые вопросы о самочувствии. — Неужели, после выписки из больницы нужен такой доскональный надзор, доктор? — сводит брови Чимин, возвращая майку на торс после УЗИ. — Конечно, — что-то пишущий сосредоточенно, отвечает на автомате мужчина, совсем не думая. — Ведь важно знать, что твой организм не пострадал после внутреннего кровотечения из-за выкидыша, чтобы ты, всё же, смог иметь детей в будущем... Он затыкается моментально, когда до своих же ушей доходят собственные слова, и быстро поднимает голову на побледневшего мальчишку, который ни в коем случае не должен был узнать то, что мистер Чон строжайше запретил даже упоминать. Так плохо. Так больно. Кажется, Чимин не может дышать. Горло перекрывает противный комок, а в ушах гул стоит, препятствующий жалким оправданиям врача и его словам успокоения. Мальчишка не верит и, ловко дёрнувшись, выхватывает со стола, прямо из-под носа омеги свою же медицинскую карту. Она выпадает из рук сразу же, как Чимин прочитывает расфокусированным взглядом о том, что у него был второй месяц беременности. Как раз после последней течки, после того, как Чонгук... — Э-этого не может быть, — мямлит в шоке тот, ноги вмиг становятся ватными. — Н-не может, я... я даже не... не знал... нет... — Чимин, только не беспокойся: всё позади, ты цел, всё в порядке, — сглатывает крупно накосячивший доктор, вставая со стула. Но Чимин срывается с места в одно мгновение, на будто не слушающихся ногах, постоянно спотыкающихся, несясь прочь из больницы, выбегая на задний садовый дворик, тут же падая на траву и сдирая коленки. Гибрид-омега скукоживается весь в один нерв боли, чувствует, как в груди бешено колотит мышца, а внутренности болезненно скручивает. Он машинально дрожащую ладошку на свой живот кладёт, и его вдруг передергивает. В голове не укладывается, что в нём маленькая новая жизнь формировалась, что он под сердцем мог носить ребёнка... его ребёнка. И пронизывающая, адская боль охватывает всё тело, нещадно душит и даже судорожный всхлип заглушает, вновь и вновь точно ножом проходя по бедной изнеможённой душе, что уже устала страдать. Чимин слёзы глотает, прижимает две трясущиеся ручонки к животу, одна из которых вверх поползла, обхватывая подвеску лапки, и жмурится. В голове пролетают страшные картинки той самой роковой ночи, и глаза распахиваются с новым осознанием. Осознанием, что Чонгук, его отец и этот ребёнок — все эти три вещи сопоставляются в одно, крича о том, что альфе совершенно нельзя было сейчас оставаться в одиночестве, что его психическое здоровье слишком, слишком в опасном положении. Уже нет смысла отрицать, что мальчик так безумно глупо влюблён в безумца. Что он полюбил в ужасном месте того, кого должен был ненавидеть всем своим естеством, отчего любовь и ненависть превратились в одно сильное чувство к этому альфе. И даже сейчас, в этой ситуации, Чимин беспокоится больше о Чонгуке и его состоянии, нежели о своём собственном, надломанном. И, проклятие, как же ужасно порой подставляет собственный разум, что будто дан был человеку для того, чтобы он занимался самобичеванием. Как предаёт он себя же. Гибрид-омега ладонью прикрывает раскрытый в немом крике рот, из которого жалобное рыдание раздаётся, невероятно быстро усиливающееся, когда он кое-что вспоминает. Когда до него доходит момент, что разум некогда заблокировал. И Чимин уже навзрыд рыдает от непереносимой боли, точно в кости въевшейся, от горящих пламенем сжигающих чувств, от того, что сознание решило именно в этот момент вспомнить отчётливо слова мужчины.