5
Начало недели, и Чимин тревожно косится на дверь, ожидая, что вот-вот войдёт горничная Джиа, чтобы подготовить его к выходу вместе с Чоном. Но время близится к закату, а его ещё никто не потревожил. День сменяется ночью, а та — утром и первыми лучами солнца, что и разбудили уснувшего на полу мальчишку, свернувшегося калачиком.
Обычно он спит на ковре в углу комнаты, несмотря на то, что сбоку стоит кровать. Просто не хочется привыкать к этому, к комфорту, к тёплой пище, что приносит Джиа — понимает, что рано или поздно его либо вышвырнут на улицу, либо бросят в подвал или вообще убьют.
Вторник, и снова никого. Чимин поджимает к себе ноги, в упор глядя на злополучную дверь, а внутри червячок плохого предчувствия грызёт.
Позавчера, когда между гибридом и альфой состоялся странный разговор, а первого заставили спать с собой на диване, тот проснулся раньше. Он встревоженно взглянул на нахмуренное лицо спящего мужчины и убежал.
Может быть, Чонгуку настолько плохо, что он остался дома в эти дни?.. Чимин фырчит и разворачивается к окну — плевать. Он надеется, что альфа и откинулся на том диване, учитывая его состояние.
Весь день омега просто смотрит через окно на облака и ищет среди них силуэты, включая своё воображение. Представляет, как лежит на зелёной траве, дышит глубоко и, самое главное, свободно, наблюдая за медленно плывущими белыми субстанциями на голубой глади. А может, это и не фантазия вовсе: далёкие забытые воспоминания из детства, когда он ещё мог вольно бегать босиком по свежей росе.
Поток мыслей вдруг прерывает поднявшийся шум в доме, отчего Чимин вздрагивает. Когда в очередной раз раздаётся грохот, тот подскакивает на ноги, прижимая руки к груди, где бешено колотится сердце. Его всегда пугали резкие громкие звуки — наверное, нечто кошачье. Как и грёбанное любопытство.
Гибрид совершенно не понимает, зачем выходит из комнаты, но застывает почти сразу, как замечает вылетающего из кабинета альфы какого-то, кажется, гибрида-альфу, вжимающего голову в плечи, в то время как сам Чонгук повышает на него голос. И у Чимина кровь стынет в жилах от разозлённого не на шутку мужчины, что обычно обжигает хладнокровием.
— П-поймите, мистер Чон, — пищит тот незнакомец в очках, поджимая к голове беличьи уши, — вам необходимо это лечение...
— Эти таблетки нихуя не помогают! — кричит Чонгук, опрокидывая стоящую рядом большую вазу.
— Мистер Чон, вы сами же усугубляете свою ситуацию...
Его резко хватают за пиджак, ударяя об стену, отчего мужчина в возрасте на мгновение задыхается, и у гибрида-омеги срабатывает его ненужное никому чувство справедливости и защиты слабых. Он подбегает к Чонгуку, который заносит кулак для удара, вскрикивая:
— Нет, не надо, пожалуйста!..
Альфа рычит на него и просто отталкивает назойливого мальчишку, вновь пытаясь ударить врача, как понял тот. Но Чимин хватает его за руку, что было его ошибкой. Чонгук с яростью замахивается и здоровой своей рукой отшвыривает от себя с такой лёгкостью, будто тот был никчёмной мошкой. Омега отлетает на землю, а из глаз искры летят от мощного удара и, кажется, он ударяется ещё об острый угол головой. К горлу подступает тошнота, сознание затемняется и реальность улетучивается. Он еле подносит руку к затылку, ощущая там нечто мокрое, а в глазах темнеет, когда он видит кровь на подушечках пальцев.
— Ему нужна помощь, — сглатывает врач, с опаской глядя на красное пятно в серых волосах.
— Пусть сдыхает, — с вернувшимся холодом бросает Чонгук, отпуская гибрида-альфу. — Или регенерирует — он ведь животное.
Мужчина отходит от врача, собираясь было вернуться в свой кабинет, но застывает в полушаге от двери, прямо на уровне медленно дышащего Чимина, когда за него случайно цепляется взгляд. В его глазах, напоминавших серое небо во время начинающейся грозы, постепенно затухает тот боевой и вольный пыл, с каким он смотрел на этот гнилой мир.
И, чёрт возьми, Чонгук вмиг осознает, что вернётся к тому, что было: бессмысленное, скучное и неинтересное существование с одинаковыми буднями. Без его зверюшки, скрашивающей это однотипное уныние, приносящей хоть какой-то интерес к происходящему вокруг, будет абсолютная пустота.
— Да проклятье, займись им, — вздыхает альфа, и врач моментально кидается к мальчишке, проверяя реакцию его зрачков и доставая телефон. — Если он умрёт, то ты тоже, понял?
Чонгук говорит это жёстко, со всей уверенностью и угрозой, что превратится в действие, и громко хлопает за собой дверью кабинета.
Голова гудит так, будто бы это не на затылке маленький ушиб, а она вся расколота на две части. В висках ужасно давит, и живот сводит. Чимин открывает медленно глаза, кривясь от боли, обнаруживая себя в постели.
— Уже очнулся? — от незнакомого голоса гибрид весь сжимается и в оборонительной реакции обнажает клыки и когти.
— Спокойно, я не наврежу тебе, — говорит тот, поднимая руки в примирительном жесте. — Я врач, который дал клятву Гиппократа: помогать всем, кто в этом нуждается.
Гибрид-омега расслабляется и прикрывает глаза, а от обидных слов Чонгука, что он услышал перед тем, как потерять сознание, грудь сдавливает. Вроде бы, он не должен даже думать об этом, ведь это «нормальное» обращение к его роду в этой стране. И Чимин больше удивился тому, что он оказался жив.
— Как ты себя чувствуешь...? — врач было подносит ладонь к его лбу, но у омеги волосы дыбом становятся и он назад отклоняется, шипя. — Да ты совсем дикий кот.
— Что вам нужно? — сверкает недоверчиво глазами.
— Во-первых, поблагодарить за то, что вступился за меня. Спасибо, это было очень смело с твоей стороны, никогда не думал, что гибриды-омеги способны на такое, — врач чуть задумывается, с интересом глядя на него. — А во-вторых... окажи мне, а может быть, больше и себе самому, услугу, Чимин, верно?
— Какую? — хмурится тот, понимая, что ему это уже не нравится.
И, как оказалось, не зря.
Чимин не хочет надевать эти гребанные дорогущие брюки и рубашку, понимая, что это значит. Альфа вновь собирается вывести «зверюшку» в люди, поэтому она должна быть красивой. Только бедному гибриду-омеге нечем красоваться: да, у него было миловидное личико, но оно осунулось и мешки под глазами от вечной давящей усталости не украшают. У него не было сногсшибательных бёдер, от которых у альф текли слюнки, или упругих больших ягодиц — ещё одно любимое их «развлечение». Просто истощённое тело со множеством шрамов, о которых совсем не хочется вспоминать.
И даже в богатой одежде, прической и с легким макияжем Чимин всё тот же побитый жизнью и её последствиями котёнок с большими глазами-океанами. Совершенно нет никакого желания видеть ни Чона, ни кого-то ещё из того места, куда они едут.
Чонгук стоит возле эффектного чёрного мерседеса в изящном костюме, докуривая сигарету. Его взгляд пронизывает до самых костей, кого-то может заставляет принизиться и отвести свой, но не Чимина. Тот стискивает зубы, глядит прямо в сужающиеся глаза и выпрямляет спину.
— Кисуня, я уж думал самому идти за тобой...
Омега, практически не думая, проходится ноготками по его наглой раздражающей роже, оставляя маленькие красные полоски возле его носа.
— Это за «пускай сдыхает» и «животное», — рычит тот, всё ещё не забывая тот случай четырёхдневной давности, моментально ныряя в кожаный салон.
Только там его сердце начинает отбивать чечётку от страха и адреналина, прильнувшего в голову. Он ведь действительно только что просто взял и поцарапал лицо альфе. Чон Чонгуку, тому, кто может придушить его прямо сейчас в этой машине.
Взгляд поднять Чимин не может, смотрит на свои колени, а отсутствие мужчины давит сильнее. Наконец дверь водительского сидения открывается, и Чонгук, выбросив окурок, как ни в чем не бывало, заводит машину.
В голове крутится сплошное «тебе пиздец», а спокойствие альфы ещё больше напрягает. И его рука, неожиданно опустившаяся на худое бедро, вынудила того аж подпрыгнуть на сидении.
— Главное, не делай так ни с кем, куда мы едем, — разрезает тишину в салоне негромкий бархатный голос, сжимая ножку омеги. — Если для меня забавна твоя заносчивость и дерзость, то они, в особенности, не будут церемониться, ясно?
— Да-да, — бурчит тот, испепеляя взглядом противную, но тёплую ладонь на своём теле.
И, если не знает, то понимает это.
Сколько бы он не дерзил, не хамил и не творил невесть что — ещё легко отделывался. Он помнил, как бил его омерзительный альфа, что выкупил мальчика, когда он только посмотрит в сторону, которая не нравилась тому.
Поэтому, наверное, и чувствует эту некую силу внутри, подсознательно зная, что свою игрушку Чон не сломает и не позволит другим это сделать. То же, но в другой интерпретации, сказал и врач в тот день. Тогда он долго просил, чтобы гибрид-омега хоть как-то следил за состоянием альфы.
«Для твоего же блага, кстати, тоже» — произнёс врач, намекая после на то, что Чимин из рода, о который ноги вытирают, а у Чонгука с должным лечением прекратятся резкие перепады настроения. А это обещает меньшую агрессию с его стороны и, очень может быть, даже сострадание — так считает врач.
Конечно же, особняк огромен, роскошен и внутри всё в излюбленной для альф напыщенности. Чимин ожидал огромное скопление людей, как это бывает на светских вечерах, но в обеденной гостиной, где накрыт был шикарный стол со множеством блюд, сидело лишь несколько альф.
Взглядом гибрид-омега моментально окидывает их, сразу подмечая, что они явно отличались от того сброда пустых альф с вечеров или офисов.
Это была сама аристократия альф. Такие изысканные, с важностью на лице и гордостью, высоко поднятыми подбородками и с глазами тех, кто осознаёт своё превосходство.
По всему телу мальчишки пробегают мурашки, а взгляд утыкается непроизвольно в пол, даже голова в плечи вжимается и ушки опускаются. Эта властная аура, исходящая от них, подавляет, перекрывает дыхание и явно напоминает таким, как Чимин, о своей принадлежности к низшей ступени общества.
Мальчишка совершенно не хочет здесь быть. Он ощущает на себе тяжелые взгляды некоторых и желает забиться в угол. И вдруг глаза натыкаются на... труп гибрида. Тело девушки лежало на мраморном полу в луже свежей крови, в её стеклянных глазах застыл испуг и слёзы.
Чимину страшно. Ноги становятся ватными, и его просто тянут за собой на поводке.
Он даже представлять не хочет, что Чонгук делает в этом месте среди «знати». А предполагать, что он один из них — тем более.
— Уберите отсюда этот мусор, — приказывает звонкий голос, небрежно указывающей на мертвое тело, будто бы это просто бумажка.
Зрелые глаза этого альфы обращаются на Чона, а губы растягиваются в странной улыбке. Он встаёт из-за стола, учтиво приветствуя и походя к нему, пожимая руку.
— О, а это тот самый твой зверёк? — изгибает он бровь, разглядывая, словно товар, сжавшегося мальчишку. — Наслышан о дерзком нраве этой сучки и думал, почему же Чонгук не воспитывает как следует?
— У меня свои методы воспитания, Хваюг, — немного резко бросает тот, показывая этим, что не желает затрагивать эту тему.
— Позволяя этой дырке хамить? — хмыкает мужчина. — Неужели, настолько гибкая шлюшка?..
В следующее мгновение Чонгук моментально разворачивается к насупившемуся сзади гибриду, хватает его и затыкает ладонью рот, предчувствуя его словесный порыв. Он с наигранной вежливостью извиняется и уводит мальчишку из зала, что даже не сопротивлялся — уйти из этого места он готов с радостью.
Чонгук грубо прижимает его к стене, больно прикладывая лопатками, всё ещё зажимая его рот. Он приближается к его лицу, чтобы угрожающе прошептать с пугающей хрипотцой:
— Не смей. Просто, мать твою, не смей, Чимин. Если хоть что-то вякнешь этим людям или раскроешь рот — я ничего не буду делать, а ты отправишься вслед за тем мусором.
В этот раз Чон был по-иному убедительным. В глазах серьёзность и в голосе строгость и внушение. Раньше эти предупреждения мальчишка не так воспринимал, но теперь он поджал губы и кивнул, мысленно начиная отсчет времени до конца этого вечера.
А он был долгим. Наверное, потому что Чимин ощущал постоянное напряжение, натяжную атмосферу между альфами и чувствовал, как всё его нутро загибается даже под краткими взглядами в его сторону. Хотелось вздохнуть свежего воздуха, а не этого, пропитанного парфюмом и вином, сделать хоть глоточек водички, ведь горло дерет от сухости.
В беседу аристократии он не вникал, все его мысли заполнял лишь угол в своей комнате. Удивительно, но это первое место, о котором он подумал, где ему будет спокойно. А в разговор Чимин всё же вслушивается, когда до его ушей доходят слова «аукцион» и ещё ряд не очень-то приятных.
— Поговаривают, что ты вообще приобрёл эту шавку за пятнадцать тысяч, Чонгук, — недоверчиво склоняет голову набок какой-то пожилой мужчина с бородой.
— Меньше слушайте то, что поговаривают, — беспристрастно отвечает тот.
— Вот как, и даже то, что ты позволяешь слишком много вольности гнили нашего общества? — выгибает бровь другой, складывая руки на столе.
— Знаешь, Сондон, чем гнилее человек, тем он больше судит и обсуждает других, — спокойно говорит Чон. — Только вот мой питомец молчит, а вы все без умолку треплетесь. Как правило, к вершинам не восходят, а всплывают — а вам всем известно, что не тонет.
Он с абсолютным безразличием тянется за стаканом воды, не обращая внимания на вытянувшиеся лица некоторых, до кого дошло, с чем этот нахал их только что сравнил. Сондон аж на ноги вскочил, прожигая ненавистным взглядом молодого, по сравнению с ним, альфу.
— Спокойствие, Чхве Сондон, — впервые подаёт голос некая женщина, — тебе бы поучиться этому у нашего дорогого Чонгуки.
Она приподнимает уголки губ, разукрашенных алой помадой, и взмахивает густыми ресницами. Чимин, почему-то, только сейчас её замечает, хотя она уж точно яркая и неординарная личность. Выкрашенные в блонд длинные волосы, обтягивающее блестящее платье и белая шуба на острых плечах. В руке элегантно держит бокал и отпивает из него, одним взглядом заставляя Сондона опуститься обратно на стул.
И самый странный вечер в жизни Чимина подходил к концу. Он бы прошёл довольно гладко, ведь мальчишка громкого вздоха не издал даже, послушно стоя у стены за спиной Чона. Но... всегда есть это «но».
Под конец почти все альфы напились, кто-то уже спал на столе, а кто-то подозвал к себе омегу, которую привёз с собой, и нагло лапал. Было видно, как парню, что немного старше был самого Чимина, противно, только вот он молчит и ничего не делает. Позволяет старому наглому альфе, Хваюгу, что первым поздоровался с Чонгуком, сминать его ягодицы и на своё бедро усадить. А тот всё хвалится его задницей перед остальными, как «охеренно иметь каждый день», в подтверждении с нажимом впивается в его губы, конечно, против воли.
— Хотите тоже? — похабно скалится Хваюг. — Этой сучки и на троих хватит.
Его поддерживают облизывающиеся мужики, глазами съедая поникшего омегу, опустившего голову. К нему лезут другие руки, раздвигая расслабленные, но дрожащие ноги смирившегося парня.
— Свалите хотя бы в комнату, здесь люди едят, — кривит носом сидящий неподалёку за большим столом альфа, замечая это всё.
— Тоже хочешь присоединиться? — изгибает бровь зачинщик.
И та часть стола заливается пьяным смехом, а по щекам омеги стекают слёзы, видимые лишь для Чимина. У того внутренности наизнанку выворачиваются, и он сжимает кулаки, стараясь не позволять воспоминаниям взять над собой верх. Ужасным воспоминаниям, ведь он знал, какого было этому омеге... сам через такое проходил.
— Только попробуй, — еле слышно шепчет вдруг Чонгук специально для него, прислоняясь к спинке стула, — ты окажешься на его месте, и я никак не помогу.
Чимин сглатывает вязкую слюну, с трудом отводя глаза от парня, которого действительно сейчас разложат эти властные альфы прямо здесь, не церемонясь.
— Не трогайте его! — раздаётся голосок гибрида-омеги, и Чон обречённо прикрывает глаза, устало закрывая лицо рукой.
Мальчишке удаётся отбить руки Хваюги и ещё какого-то мужика, тем самым привлекая к себе внимание уже всех присутствующих. Хотелось закричать, когда кто-то, неожиданно сзади, схватил его за шкирку и швырнул прямо в ноги альфы.
Подошва дорогой лаковой обуви надавливает на голову, унизительно прижимая к холодному полу.
— А слухи о тебе не врут. Вряд ли ты нужен своему хозяину, который даже указать на твоё место не может, поэтому станешь моей грязной шлюхой, — рычит мужчина и жёстко хватает в кулак его волосы с силой на себя натягивая. — Мы все тут с удовольствием тебя оттрахаем.
Он поднимает его голову и к своему паху прижимает, гадко ухмыляясь.
— Прочищу твой болтливый ротик своей спермой, пока ты не захлебнешься, жалкая тварь.
Мальчишку в холодный пот бросает, сердцебиение в предстоящей истерике ускоряется, а дышать становится сложнее. Противно и мерзко до тошноты. Он царапается, пытается вырваться, повернуть голову и жмурится, судорожно мыча.
Чимин кое-как, с огромным трудом переборов себя, концентрируется и вдруг уменьшается в размерах. Из упавшей одежды выскакивает серый кот, от страха поскальзываясь на полу из-за трясущихся лапок. Он не знает, куда бежать, как вдруг кто-то сверху на него запрыгивает, прижимая к земле.
Это был гибрид-собаки, в раза два больше Чимина. Тот шипит и отбивается, царапая морду с острыми большими клыками. Гибриды перекатываются по тёмному мрамору, издавая рычание и скулёж.
Чимину удалось расцарапать глаз противнику, который в ответ прокусил ему заднюю лапу.
— Эй, псина, не жрать его, а принести ко мне, — фыркает Хваюг, указывая своему гибриду. — Он нужен живой — хочу слышать беспомощные крики, когда до потери пульса буду жизнь вытрахивать из этой дерзкой твари...
И, когда в клыкастой пасти оказалась кошачья шея, неожиданно раздался выстрел. Собака предсмертно заскулила и завалилась набок, высвобождая перепуганного гибрида-омегу.
— Я так не думаю, Хваюг, — жёстко заявляет Чонгук, опускающий пистолет.
В его глазах хладнокровие настоящего убийцы... или безумца. Лицо напряжённо и от него всего исходила опасная аура.
Все вокруг моментально застывают. Даже будучи аристократией альф, всё равно нервно глядят на Чона, что на несколько шагов отошёл от стола.
То ли инстинкт, то ли руководствуясь какими-то мыслями или ощущениями, Чимин, наплевав на раненую лапу, подрывается с места и сам несётся в ноги к «своему» альфе. Тот же сразу подхватывает его в одну руку и засовывает под пиджак к груди, как это сделал в первый же день, как вёз его с аукциона.
— Нахуй вы все идите, — вдруг пугающе улыбается Чонгук. — Особенно ты, сука, — и, не мешкая, простреливает Хваюгу голову. — Ненавижу, когда трогают моё.
После глухого звука падения трупа на пол поднялись охи, волнения и возмущения среди других присутствующих альф. А когда Чон направляет и на них оружие с искорками безумия в темных глазах, то некоторые в ответ хватают свои.
— Да он больной..!
— В психушке пролечись, неадекватный психопат...
— Чон Чонгук, ты точно с ума сошёл — убить Ким Хваюга?!..
Тот слушает это всё, сильнее сжимая железную рукоятку, что началась болезненно трястись. Чимин сквозь его рубашку ощущает поднимающийся жар тела альфы, его пульс и некую дрожь, заостряя на этом внимание.
— Может быть и сошёл, — пожимает плечами Чонгук, начиная вдруг странно посмеиваться. — И всех вас ещё перебью...
— Я, черт возьми, сама всех перебью или поимею, если в моем доме появится хоть ещё один труп! — ударяет по столу та самая женщина, медленно вставая. — Чонгук, опусти пистолет, а всех остальных прошу покинуть это место — ужин окончен. И, если я узнаю, что кто-то раскроет рот о том, что здесь было — я лично сорву кожу с него.
Она поправляет на себе увесистую шубу, выглядя при этом властно и уверенно. Дополняет тем, что в случае чего — Ким Хваюг просто исчез, ужин прошёл как обычно, и ещё раз напоминает, что будет с тем, кто проговорится.
— А теперь на выход! — рявкает та.
И за её спиной раздаётся громкий сопровождающий рёв огромного тигра, вышедшего на голос своей хозяйки, отчего все собираются намного быстрее.
Чимин дрожит весь, чувствует запах другого опасного зверя и льнёт больше к вздымающейся груди альфы. Его тельце поддерживают рукой, а во второй ещё сжато крепко оружие.
— Контролируй свои вспышки агрессии, дубина, — строго говорит женщина, обращаясь к альфе. — Ты ведь не убийца, Чонгуки, держи себя в руках.
Гибрид-омега чувствует сильно бьющееся сердце под рёбрами мужчины и, поддаваясь какому-то порыву, кладёт туда лапку. Чон вздрагивает и опускает голову, встречаясь с парой дрожащих кошачьих глаз.
— Останетесь? — с надеждой спрашивает хозяйка дома. — Я бы очень хотела познакомиться при нормальных обстоятельствах с этим котиком...
— Не в этот раз, Сола, — отмахивается тот, заправляя пистолет за пояс.
— Жаль, — дует губки та, поглаживая за ушком своего тигра.
И, если Чимин не ошибается ощущениям, то это был гибрид-альфы. Это его очень удивляет, ведь, обычно, они не принимают этой второй формы, считая позорным свою часть животного.
Чимин не совсем помнит, как оказывается дома, как его опускают на пол и уходят в свой кабинет. С минуту гибрид топчется на месте, сомневается в своём желании скрыться, желательно, на пару дней после пережитого стресса точно. Ведь дверь, закрытая Чоном, словно зовёт, напоминает о том, что, вероятнее всего, мужчина снова будет вливать в себя алкоголь, после того, как в машине принял таблетки.
В кабинет аккуратно, пригнув ушки, входит уже мальчишка. И во время. Он подлетает к альфе, как раз собирающимся очередной стакан виски осушить.
О пол разбиваются осколки, разлетаясь во все стороны вместе с брызгами. Чонгук на автомате грубо хватает мальчишку за кисть, сжимая до посинения, суживая злобно глаза.
— Вам нельзя пить... Хотя бы на две недели воздержитесь, — найдя в себе уверенность, произносит Чимин.
— Я просил тебя воздержаться от высказываний один вечер, — раздражённо говорит тот. — Один сраный вечер. И что в итоге, м? Ты понимаешь вообще, кого я, блять, убил из-за тебя? Из-за беспородистой кисы, никчёмного гибрида-омеги. Ты понимаешь, какие теперь у меня будут блядские проблемы?!
— Вас никто не заставлял убивать его! — вскидывает брови гибрид, пытаясь руку высвободить, начиная заводиться, скорее всего, на почве адреналина из-за стресса. — Знаете что?! Можете бухать сколько хотите, смешивать таблетки и увеличивать дозу, как вы любите, да хоть наркотой сверху посыпьте и вишенка сверху в виде пистолета для самоубийства — всем будет плевать! Потому что вы и так никому не нужны, о вас никто не будет заботиться или переживать...
Чимин сбавляет обороты, под конец задерживая язык за зубами. В сознании всплывает, как назло, образ печального одинокого мужчины ночью — это был не злой, не прогнивший и не ужасный человек. Просто одинокий. И сейчас мальчишка видит перед собой снова такое же лицо, покрытое дымкой горькой печали.
Насколько сильной и глубокой должна быть боль от этого одиночества, раз смогла так сломить альфу? Того, кто по природе силён и могуществен, кто с рождения уже обладает властью, имея этот род. Или здесь нечто совсем иное?..
Чонгук на долю секунды показывает боль на лице, а после все складочки моментально выпрямляются, вновь являя прежнее хладнокровие. Он отпускает тонкое запястье, быстро метнув взгляд от головы до пят по голому телу мальчишки, по его страшным шрамам. И разворачивается, через плечо требуя, чтобы тот убирался из его кабинета.
Но Чимин не двигался, взгляд потупил и съежился от холода. Уйти ему не позволяет гребаная совесть. Она прогрызает душу и велит остаться с альфой, поговорить и, наконец, поблагодарить. Ведь мужчина спас его от самой ужасной участи, что хуже смерти для мальчишки.
— Спа... спасибо, что не позволили тем альфам сделать то, что они хотели, — ёжится он, закусывая губу, — хотя говорили, что не будете...
Чонгук с шумом выдыхает через нос и стягивает с себя пиджак, накидывая на озябшее нагое тело, что лишь ошейник «украшал». Он кивает ему на диван, сам присаживается на край стола, закуривая тонкую сигарету.
Чимин утопает в мягкости дивана, становясь словно ещё меньше. Он уже не боится и открыто разглядывает альфу. Пускай он всё ещё ненавидит его — это чувство жжёт в груди, когда тот находится рядом. Кажется, эта ненависть навсегда заложена внутри, точно в кости въелась, и от этого не избавиться. Только вот теперь гибрид-омега понимает, что у него зародилось странное, может быть, такое же безумное, как и сам альфа, желание — помочь ему с лечением. И не потому, что об этом искренне просил врач: Чимин действительно хочет, чтобы Чон вылечился настолько, насколько это возможно.
— Вы совсем отличаетесь от тех альф, что были сегодня на ужине, — тихонько говорит омега, зарываясь в пиджак.
— Разве что тем, что я больной психопат с поехавшей башкой, — беспристрастно отвечает Чонгук, задирая голову и выдыхая ядовитый дым.
— Нет, вы просто... другой, — теряется мальчишка.
Альфа на это лишь горько хмыкает, оттряхивая в длинных изящных пальцах пепел от сигареты в цветочный горшок на столе.
— Во мне не осталось ничего живого и искреннего, Чимин, — вдруг начинает он, устремляя пустой взгляд прямо на сжатый комок с серыми ушками на диване. — Поверь, я словно кусок мяса, что гниёт все двадцать восемь бессмысленных лет. Я чувствую лишь, как внутри меня горит эта ненависть ко всему живому, одновременно существующая с апатией и равнодушием.
Чимин дыхание задерживает, не моргает и в ответ смотрит, перебарывая страх и презрение, что с каждым словом спадает. Это были не просто слова — это крик о помощи, излияние души и того, что скрыто за оболочкой безразличия и холода.
— Я просто устал, — прикрывает глаза Чонгук, делая затяжку. — Я ничего не хочу и ничто мне больше не интересно. Ты уже это знаешь — моё существование потеряло краски и смысл. Саморазрушение — вот чем я занимался последние несколько лет своей жизни, пока не появился ты, киса.
— Тогда позвольте мне помочь вам в лечении, — сглатывает Чимин, сводя брови домиком. — Пока я... эм, разбавляю вашу нудную жизнь.
Чонгук хрипло смеётся, и омега расслабляется с облегчением.
— Я даже не знаю, нужно ли мне это лечение — и не помню уже, каков я «нормальный»...
— Как сейчас? — предполагает Чимин.
И если да, то он с новым рвением будет помогать альфе избавиться от его недуга. Такой Чонгук, с которым они спокойно беседуют с глазу на глаз, без издевательств или оскорблений, признаться, был самым приятным из всех его «версий» из-за перепадов настроения.
— Сейчас я напичкан антидепрессантами, амитриптилином и ещё чем-то со сложным названием, которое я не выговорю, — отвечает Чон. — А что, «такого» меня не так сильно ненавидишь?
— Всё равно вы — это вы, на таблетках или нет, но я вас так же одинаково ненавижу, извините, — честно высказывается Чимин, решая немного приврать насчёт своего отношения именно к такому альфе, на что и получает смешок.
— Тебе не нужно извиняться, котёнок. Я тоже себя ненавижу.
Некоторое время они провели в молчании, каждый погружённый в свои мысли и рассуждения, пока время потихоньку перекатывало за полночь.
— Откуда это на твоём теле? — неожиданно совсем интересуется его шрамами мужчина, а Чимин тут же ножки поджимает, на лодыжках которых страшные следы, и скукоживается в согревающем пиджаке.
— Не трудно догадаться, — тише делает голос.
— А у меня с головой проблемы.
Чимин кидает скептический взгляд на Чона, у которого усмешкой на устах, что пожал плечами с видом «что правда, то правда».
— Ублюдок альфа, который купил меня в детстве... — уставляясь в одну точку, начинает гибрид. — Он... издевался, бил и насиловал... а после приходили его д-дружки и-и...
— Я понял, не продолжай, — прерывает его тот, выдыхая дым ещё одной сигареты в потолок. — Ты помнишь его имя или лицо?
— Что? — переключаясь со страшных моментов из прошлого, недоумевает Чимин. — Может быть, такое сложно забыть, но зачем...?
— У меня есть идея, — с опасным проблеском в глазах, говорит Чон, растягивая губы в недоброй ухмылке. — Хочу, чтобы моя киса отыгралась на загнанной в угол мыши, что вредила до этого.