1
Южная Корея
Прогнившее государство с растоптанными подошвой дорогих ботинок ценностями и моралью. Здесь нет места состраданию, сожалению и совести. Всё определяется размером твоего кошелька, социальным статусом или принадлежностью к роду.
Альфы стоят на самом верху «пищевой цепочки». Сильные, умные, властные — те, кто владеют другими и стоят во главе всего. Они внушают своё превосходство, подавляют мощной аурой и одним видом заставляют преклонять перед ними головы и становиться на колени.
Гибриды-альфы сразу идут на целую ступень ниже. К ним относятся нейтрально. Их уважают, позволяют им владеть имуществом, вести бизнес, но не более.
Омеги — лишь инкубаторы для вынашивания детей и потеха для альф. Их не любят, нет. В этой стране нет понятия любви или никчемной истинности из сказок, что рассказывают те, кто бывал за границей со «своим» альфой или слышал про то, что за пределами Кореи омеги имеют права голоса.
А вот омег-гибридов совершенно ни во что не ставят. Они просто рабы, коврики для вытирания ног и груши для битья. Их продают на аукционах не за такие уж большие цены (всё равно их смертность очень высока) и просто используют как вещи.
Несправедливо. Аморально. Грязно.
Люди совсем потеряли себя, то, что делало их людьми. Одни погрязли в своём эгоизме, даже не желая посмотреть вниз на жизнь несчастных, что находились на нижних ступенях общества. Другие не пытаются сопротивляться системе и социальному строю. Такие смиряются со своей сущностью, никчёмной жизнью и тем, как с ними обращаются.
Чон Чонгук не понимает, как оказался в этом ужасном, пропитанном мерзкими фирменными духами и алкоголем зале. Его чуть ли не насильно сюда затащили, ведь, видите ли, его будущий, наверное, бизнес-партнёр захотел прикупить себе новую игрушку. Ибо старую он, на глазах самого Чона, забил ногами до смерти.
Альфа никак такое не комментирует, понимает — это законы гребанного государства, в котором он, к сожалению, живёт. Конечно, с такими деньгами и властью он смог бы уехать за границу — только такие и имеют на это право. Но зачем? Чонгук не видит в этом смысла. Собственно, как и в своей жизни. Всё такое однотипное, серое и блёклое. Скучное. Ни секс, ни алкоголь, ни наркотики — ничего больше не интересует. Даже деньги стали чем-то грязным и обыденным.
Его не забавляют и страдания омег или мучения и смерти омег-гибридов, но и сострадания не вызывают. Ему просто противно было находиться в таких местах, где проходят аукционы (вернее, просто рынки рабов) из-за вонючих гогочущих снобов, что скалятся и пытаются друг другу вставить ножи в спины, скрывая истинные сущности за «дружелюбными» улыбками. А молодому, успешному и опасному альфе, такому, как мистер Чон, и вовсе готовы в открытую пустить пулю в лоб. Из зависти, жадности, какой-либо обиды и, конечно же, конкуренции.
Чонгук выходит через заднюю дверь на улицу, закуривая тонкую сигарету. Вверх вздымаются клубки ядовитого дыма, растворяющиеся в прохладном воздухе сгущающихся сумерек, как вдруг где-то рядом раздаётся шум, а из здания некто вылетает.
Этот некто врезается в альфу и, потеряв равновесие, плюхается на асфальт. Парень, совсем ещё мальчишка, истощенный, худющий, в ободранных клочках одежды, поднимает слишком большие для осунувшегося лица глаза. В них точно океан распростёртый и песчаный островок по-центру. Голубо-карие — точно гибрид. Это подтверждают и маленькие ушки, что запрятались в копне серых волос.
Чон даже бровью не ведёт, окинув беспристрастным взглядом «животное», он вновь устремляет взор на отражения закатного солнца в стеклянных поверхностях небоскрёбов.
Мальчишка же сжался весь, был готов получить пинок от альфы, однако тот вообще на него не обратил своего внимания. Он испуганно оборачивается на чьи-то крики за дверью, усиливающиеся шаги и цепляется резко за брюки мужчины.
— П-прошу вас, пом-могите... прошу, пожалуйста, прошу, умоляю... — в его голосе вселенская печаль и скорбь, а в глазах тот самый океан собирался выплеснуться.
Чонгук не отталкивает, не пинает и ничего не говорит. Просто докуривает сигарету, глядя на жалкое унижающееся создание перед собой. И в следующее мгновение вылетает охрана, отрывая того почти что с дорогой тканью брюк от ног альфы, извиняясь перед ним за это «ущербное существо». Гибрида бьют несколько раз в живот и в грудную клетку, не трогая лицо «товара», которое и так разобьёт его новый хозяин.
— Ты хоть до вечера доживи с твоим-то характером, строптивая сука, — харкает на него мужик.
А тот не покоряется, плюётся в ответ и расцарапывает ноготками его лицо, всё ещё пытаясь вырваться.
— Тварь! — рычит охранник, сильно ударяя омежку о стену, кажется, почти лишая его сознания.
Чон лишь с прибавившимся интересом уже глядит на то, как волочат хрупкое тельце, что действительно пыталось противиться этому устою и своей судьбе.
То ли он был слишком глуп и наивен, раз пытался сбежать от своей участи, то ли обладал слишком сильным желанием жить и чувством собственной воли. Чонгук тушит сигарету и понимает, что, чёрт возьми, хочет знать точный ответ на это.
Альфа глядит на то, как по-одному выносят на сцену различных гибридов, которых почти сразу же выкупали похабные, мерзкие мужчины. Он догадывался, для каких целей, но, честно, плевать было. Однако, когда в очередной раз ширма поднимается, в клетке оказывается не мальчик или девочка — просто крошечный комочек серой шерсти, забившийся в угол.
Чонгук узнал эти перепуганные голубо-карие глаза и серый оттенок. Тот, кто вёл аукцион извинился «за неполадки», кивая на клетку, и охрана начала ударять котёнка электрошоками, приказывая ему принять свою человеческую форму.
— Пф, пятьсот баксов за эту шкуру, — говорит тот самый недопартнер Чона, — таких мелких проще душить.
По залу раздаётся гогот, а Чонгук всё смотрит на зверька, что на дрожащих лапках бегает по клетке и оказывает сопротивление. Так глупо для него, но так занятно для альфы, немного удивлённому стойкостью гибрида. А Чонгука удивить сложно. Очень.
Но, всё же, зверёк не по своей воле трансформируется от электрических зарядов, прошедшихся по телу, запустивших трансформацию.
— Семьсот!
— Тысяча двести!
— Тысяча шестьсот...!
По залу то и дело раздаются громкие возгласы гадких мужчин, аж слюнями заходящихся от предвкушения и желания заполучить себе миловидного хрупкого мальчика. А у того тошнота подходит к горлу от этих криков, от осознания того, что с ним будет. Неосознанно в воспоминаниях всплывают слухи о том, что делают именно с котами-гибридами. Однако в его глазах не было слез — он впивает острые ноготки себе в руку до капелек крови, чтобы не показывать слабость перед этим ужасным сбродом альф. Лучше уж он убьёт себя, чем попадёт в их противные руки.
— Пять тысяч долларов, — голос властный даже над всеми присутствующими, что сразу притихли, — и пуля, если кто-то решит продолжать бороться за этот лот.
— П-пять тысяч — раз, пять тысяч — два... — облизывается аукционист, ведь такие деньги никто не готов отдавать за какую-то жалкую, одноразовую вещь. — И продано мистеру Чону!
Весь мир точно замирает, все посторонние звуки, помимо биения собственного сердечка, стихают. Гибрид хотел под машину тут же кинуться, перегрызть самому себе горло, когда услышал сумму, что за него хотят, а после и самое страшное в жизни слово: «продано». Теперь он чья-то вещь, которую не жаль испортить.
— Обратно, — тот же голос с зала, что озвучил сумму, только теперь совсем рядом, будоражит от страха кровь, — превращайся обратно.
Мальчишка впервые поднимает глаза и узнает в мужчине того самого на улице, что не побил его, как это делали все остальные. Но этот случай не делает его другим, отличавшимся от всех тех гнусных альф. Он такой же, как и все остальные.
— Я лучше убью себя, чем буду кому-то принадлежать! — шипит гибрид, а по руке, что ранена своими же ногтями, стекает кровь.
— Это хорошо, — хмыкает Чонгук, — мне нравится твоя сила воли. Хочешь жить?
— Хочу свободу.
Они смотрят в глаза друг друга. Довольно долго, что не присуще альфе и гибриду-омеги. Таким «отбросам» в глаза не смотрят. Но Чонгуку глубоко плевать на какие-то там нормы этого общества. Он просто доволен ответом, который и хотел услышать.
— Превращайся обратно, киса, я не собираюсь с тобой церемониться. В такой форме будет проблемно забрать тебя.
И в тоне его не было неприязни или ненависти. Как и в темно-карих, таких выразительных глаз, что заставляют беспрекословно подчиняться.
Руки у Чонгука не противные, как ожидал гибрид. Грубые и шершавые, но не мерзкие. Котёнка прячут в пиджаке, отчего маленький источник тепла жмётся к ощутимо накаченной груди. Кажется, он так и засыпает там, убаюканный ездой на машине, потому что потом поднимает заспанную мордочку, когда его уже собираются вытаскивать из перегретого места.
Альфа достаёт шерстяной комок и, даже не удосуживаясь наклониться, выпускает из своей руки, отчего тот приземляется больно на лапки, тут же весь съёживаясь. Он обнаруживает себя в огромном помещении, кажется, гостиной элитных апартаментов. Из-за всей напыщенности интерьера, окон-панорам на вечерний горящий город котёнок чувствует себя жалким и мизерным, таким ничтожным, что хочется забиться в какой-нибудь угол. И он вздрагивает, когда перед ним образуется высокая фигура уставшего альфы со стаканом виски со льдом.
Чонгук усаживается на край дивана, обтянутого чёрной кожей, уже скинув с себя пиджак. Одной рукой он расстёгивает по одной пуговице белую рубашку, другую с алкоголем поднося к губам. На испуганного гибрида, которому всё происходящее с ним кажется просто дурным сном и чем-то нереальным, он не смотрит.
— Почему ты пытался сбежать тогда с аукциона? — наконец подаёт голос мужчина, глаза так и не опуская. — Знал же, что тебя всё равно либо словят и продадут, либо убьют.
Конечно же, зверёк молчит, вжимает голову в туловище, не собираясь превращаться в человека. Только вот резкая пуля, пущенная из пистолета альфы, пролетела прямо рядышком с пискнувшим котёнком, который отскочил в сторону.
— Отвечай, когда я спрашиваю, паршивец, — спокойно ледяным тоном говорит Чонгук, прокручивая в руках оружие. — Следующая проломит твой череп.
Теперь перед ним на полу сидит полностью голый мальчишка, прикрывающийся тоненькими ручками. Под этим пристальным взглядом он желает раствориться и больше никогда не оказываться под ним. Он всё ещё ничего не говорит, но понимает, что этот мужчина из тех, кто отвечает за свои слова. Потому он несмело и тихо произносит:
— Потому что я не боюсь смерти. Я боюсь неволи и потери самого себя, боюсь, что сломаюсь под давлением этого скверного мира...
— Не мир скверный, а его содержимое, — допивая виски, перебивает его Чон, склонив чуть голову вбок. — Киса, само твоё жалкое существование уже делает тебя невольным.
— Я вам не киса, — на удивление Чонгука, шипит мальчишка, показывая свои маленькие передние клыки. — Меня зовут Чимин...
Альфа вдруг пинает его ногой в грудь и становится на неё же, прижимая перепуганного, но всё ещё брыкающего гибрида. Чон надавливает ещё больше на грудную клетку, выбивая из лёгких воздух.
— Тебе никто не давал разрешения открывать пасть. И мне насрать, как тебя зовут, — со свойственным ему спокойным голосом говорит тот, а после некой паузы добавляет: — Но, признаться, ты заинтересовал меня... Чимин.
Чонгук выпрямляется, убирая ногу с подрагивающего тела, и накидывает на него свой пиджак.
— Прикройся, мне не хочется трахать детей.
Мальчишка от услышанного округляет свои огромные глаза, быстро накидывая на острые плечи чёрную ткань и закрывая ею себя, поджимая стройные ножки. Альфа перед ним заставляет дрожать от одного своего лишь присутствия, а его равномерный тон голоса пугает.
— А разве вам не насрать и на это? — Чимин понимает, что должен молчать в тряпочку, но язык не всегда успевает вовремя соединится с мозгом. — У вас же нет ни моральных принципов, ни совести...
Мужчина неожиданно начинает смеяться, отчего у гибрида мурашки прошлись по коже, а пульс участился от какого-то страха, исходящего от него. Он отходит от барной стойки на кухне с обновлённым стаканом виски, прокручивая лёд, ударяющийся о стекло.
— Знаешь, а ты прав, — в его глазах сверкает что-то такое незнакомое Чимину, а сам он подходит ближе, — раз я тебя купил, то почему бы не использовать по основному назначению?
Он присаживается на корточки прямо напротив дёрнувшегося гибрида, сразу прикусившего язык. На губах альфы не сулящая чего-то доброго ухмылочка, а после на них остаются капли алкоголя, что он вливает в себя залпом. Берёт в ладонь подбородок мальчишки, длинными пальцами охватывая впалые щёки, заставляя приоткрыть рот и его, как он только что заметил, пухлые губы. Чонгук ворочает личико в разные стороны, так противно для Чимина изучающе его разглядывая.
— А ты хорошенький, — подмечает Чон, одобрительно хмыкая. — Девственник?
И вдруг гибрид изворачивается так, чтобы больно укусить того за палец до крови.
— Я не предмет, чтобы меня использовать, — сквозь стиснутые зубы цедит он.
— Проклятье! — рычит альфа, срываясь и сильно ударяя мальчишку по лицу, откидывая его на паркет. — Знай своё место, киса. Купи тебя кто-то другой — тебя бы давно ждал долгий полёт тридцати этажей вниз из окна.
— Так давайте, — с вызовом хрипит Чимин, выплёвывая кровь, — убейте меня и всё!
— О нет, — ухмыляется в предвкушении Чон, — убить — слишком просто. Я хочу смотреть, как надламывается твоя стойкая воля, как ты теряешь по кусочкам свою, якобы, сформированную личность. Я хочу сломать тебя.
Внутренности омеги скрутились в узлы, скудный завтрак, вернее, какие-то отходы, наружу лезли, а сердце остановилось на мгновение. А лучше бы навсегда — было бы проще. Чимина не пугает смерть — его пугает до безумия альфа перед ним и его слова, его хладнокровное спокойствие. Пальчики дрожащие сжимают грубую ткань пиджака, вдруг оказавшегося невообразимо увесистым.
— Но ещё больше я хочу посмотреть, на что ты готов ради свободы, Чимин, — добавляет вдруг Чонгук. — Ты меня забавляешь — а это стоит дороже, чем сумма, за которую я приобрёл тебя. Впервые за многие годы, наконец-то, во мне пробудился самый настоящий интерес.
Он вальяжно раскидывается на удобном кресле, сверху вниз, как и полагается альфе, смотрит на омегу-гибрида.
— Ты для меня не больше, чем жалкое животное с острыми клыками, — намекает на свой прокусанный палец, — и дерзким язычком...
— Но я человек, — хрипит ослаблено Чимин, чувствуя, что сознание покидает его от всех пережитых побоев и скудной пищи, — я личность, жаждущая свободы...
— Вот мы и проверим, — последнее, что слышит мальчишка перед тем, как провалиться в темноту.