XXXI
Слёзы. Истерики. Оцепенение. Пустота. Это была моя реальность – день за днём, час за часом, дыхание за дыханием. Целых две недели. Всё это время я существовала, но не жила. Я будто растворилась в своей боли. Она заполнила меня изнутри, как ледяная вода – медленно, не оставляя места ни для мыслей, ни для надежды.
Мои друзья... мои спасители.
Они прилетели из Франции.
Каждый из них. Не потому что так надо, а потому что по-настоящему хотели быть рядом. Они не просто прислали письмо или сову – они сорвались и были здесь, чтобы держать меня за руку, когда мир валился под ноги.
Эд уехал, его ждали дела дома, но он держал слово: каждую неделю приходило письмо. Доброе. Тёплое. Человеческое.
Но больше всего ко мне приходил Джеймс.
Молча садился рядом, иногда мы просто сидели в тишине, иногда он читал. Иногда просто гладил меня по плечу, и я чувствовала – я не одна.
20 июня...
Я ненавижу этот день. Он выжжен в моём календаре чёрным пламенем.
Он отнял у меня мою бабушку. С тех пор июнь пахнет не летом, а болью.
Уже начало июля. Я всё ещё не выходила из комнаты. Словно дом стал моей крепостью, а стены – единственным, что держало меня от падения в бездну.
Я ела раз в день. Иногда – раз в два. Я потеряла счёт времени, счёт дням.
Потеряла себя.
И вдруг – воспоминание.
Такое простое, до боли живое:
— Бабушка! Я попрощаться!
— А, Дженн, это ты. Пока, внученька! Хорошо тебе отдохнуть! И, кстати, надень, пожалуйста, это... - она протянула мне тот самый кулон.
— Бабуль, не надо, носи его. Я боюсь его потерять!
— Ничего страшного, Дженн. Носи на здоровье.
— Спасибо, бабушка. Пока!
Я смотрела на кулон. Маленький. Потёртый. Но в нём – вся она.
Все наши разговоры, смех, яблочные пироги, её запах и её рука, гладящая меня по голове в детстве.
Теперь у меня остались только он... и память, что ранит сильнее любого ножа.
Хах, кто-то, помнится, говорил, что это лето будет лучшим в моей жизни.
Ах да, это была я. Наивная.
А потом – они пришли.
Все.
Впервые – вместе.
— Дженни, дорогая, съешь что-нибудь, – сказал Ремус, тихо, но с тревогой в голосе.
— Я не голодна, – прошептала я, глотая очередной ком.
Сириус подался вперёд, и в его глазах - боль:
— Ты себя видела? Кожа да кости! Что бы бабушка сказала, увидев тебя сейчас?!
— Сириус! – осадил его Джеймс.
Я молча улыбнулась, слабо, будто на секунду.
— Она бы очень удивилась, наругала и позвала бы поесть пирожков с яблоком...
Улыбка исчезла так же быстро, как и появилась.
Но они все её заметили. И этого было достаточно, чтобы в их глазах зажглась маленькая искра облегчения.
Они оставили еду на столе и ушли, никого не уговаривая. Остался один Регулус.
Он подошёл ко мне, присел рядом, не касаясь, но так близко, что я чувствовала его присутствие.
— Дженни... я знаю, тебе очень больно. Это такая рана, которую не залечит время. Но ты жива. А значит, ты должна жить. Просто жить дальше. Ради неё. Ради себя. Твоя бабушка бы гордилась тобой. Знаешь, я горжусь тобой.
Я отвернулась лицом к стене. Слёзы хлынули ручьём. Но не от одиночества. От слов. От того, что меня услышали.
— Я оставлю тебя, – сказал он мягко и вышел, не позволяя другим войти.
Я кричала в подушку, отчаянно, почти с животной болью. Всё внутри выворачивалось. А потом...
Я встала. Глоток воды. И взгляд в зеркало.
Я не узнала себя. Пустые глаза. Потерянный взгляд. Опухшее лицо. Под глазами – тени.
Я... исчезала.
И всё же, в этом отражении я впервые за долгое время услышала вопрос внутри:
"А что бы сказала бабушка?"
Я легла. И заснула.
Разбудили меня спустя час или два. Кто-то дотронулся до плеча, мягко, с заботой.
— Дженни... просыпайся.
— Что?.. – я чуть приподнялась.
— Мы тут... решили тебя немного порадовать...
Они протянули противень. А на нём... пирожки. С яблоком.
Такие же, как у бабушки.
Запах такой родной, что меня затрясло.
Я засмеялась. Настояще. Слеза скатилась по щеке.
Они все подошли. Обняли. Целиком. Одновременно. Так тепло, так крепко, так... правильно.
Среди них была и мама. Её глаза были наполнены слезами. Она подошла последней. И мы просто плакали в объятиях друг друга.
Она улыбнулась сквозь слёзы и ушла. Я смотрела ей вслед и впервые за долгое время подумала – а кто поможет ей?
У неё теперь только папа, который... почти всегда в разъездах.
А у меня – вот они. Мои друзья. Мои братья и сестра. Моё всё.
***
Все пристально смотрели на меня. Я взяла пирожок и начала есть его. Прям как у бабушки...
Я улыбнулась и продолжила его есть. Все остальные тоже улыбнулись и сели кто куда.
Кто-то сидел со мной на кровати, кто-то на моем диване, кто-то на стуле. Все разговаривали и я даже старалась поддержать разговор. Регулус смотрел на меня. Он гордился мной, как гордилась бы мной моя бабушка. Мне было правда хорошо, как не было хорошо те 2 недели.
В этот момент, я правда поняла, что я не одна. Что найдутся люди, которые поддержат меня в любом случае, что бы не случилось. Я поняла, что меня по-настоящему любят.
Только дружба и настоящие друзья помогут тебе в сложную минуту.