**
Стекло ужасно грязное, но мне сейчас не до брезгливости. Я буквально прилипаю к нему, чтобы увидеть, как эскалатор выплескивает новую волну людей. Внутри меня все дрожит. Я издалека вижу его светлую лохматую макушку. За несколько дней, что мы не общались, я ужасно соскучился. Господи, только бы он меня выслушал! У него такой усталый, потерянный вид. Плечи печально опущены, и горькая морщинка между бровей.
Неожиданно, где-то в груди гадким червяком шевелится удовлетворение: ему тоже плохо без меня. Мне тут же становится стыдно, и я торопливо отгоняю эти мысли. Но я помню, что они были, и от этого мне гадко вдвойне.
Смотрю на него не отрываясь. Боюсь даже моргнуть, чтобы не упустить из виду. Дырочка на джинсах, возле левой коленки, кажется, стала больше. Он любит ковырять ее пальцем, когда задумается. На рюкзаке по-прежнему висит брелок, который я подарил. Это хороший признак или плохой? Взгляд в пол, так что глаз не разглядеть.
Он уже почти у выхода. «Маленький мой, пожалуйста, дай мне все объяснить! – мысленно молю я. – Это ведь не я выпалил те злые слова, это говорили мои усталость и раздражение. Я так, так сожалею! Позволь мне все исправить!»
И тут он поднимает глаза и замечает меня. На мгновение он застывает с растерянным выражением на лице, потом его плечи выпрямляются, подбородок вскидывается вверх в трогательном гордом жесте. Он разворачивается на пятках и исчезает в толпе. Я бросаюсь за ним, но меня ударяет раскачивающимися дверями и поток людей выносит меня обратно на улицу.
Болит в груди. Так ноет, что меня тошнит. На аллее фонари горят через один. Темно и холодно. Начинает накрапывать дождь, но я даже рад этому. Намокают волосы, воротник. Постепенно противная сырость начинает просачиваться под пальто. Я встаю в лужу обеими ногами и жду, когда промокнут ботинки. Мне нужно равновесие. Я хочу, чтоб моему телу снаружи было так же плохо, как и внутри.