9
***
Вацлав все ждал обещанного звонка. Поселившееся в его сердце смятение лишь набирало силу и мешало спокойно уснуть по ночам. Узнав об отъезде Олеси, которую он совершенно искренне недолюбливал, считая, что она не лучшая компания его прекрасной жене, он поначалу обрадовался. Но затем его с еще большей силой захлестнули сомнения о правильности задуманной им авантюры. Сейчас, оставшись наедине с этой самой Аленой, Марина казалась ему совершенно беспомощной и беззащитной. Отчасти Вацлав уже жалел, что решился на такой отчаянный шаг, но останавливаться было поздно.
Проходя вдоль прихожей в поисках запропастившихся ключей от машины, он вдруг взглядом наткнулся на так и валявшуюся там папку из медицинского центра. Некоторое время пребывая в раздумьях, он все же схватил ненавистный документ и в ярости бросил его в направлении кухни. Папка раскрылась, и по полу разлетелись листки с результатами анализов. Не оборачиваясь, Вацлав продолжил поиски. И в этот момент, наконец-то, зазвонил телефон, и он стремительно ушел, чтобы скорее услышать звонившего.
– Добрый вечер, – голос Алены был бодр и весел, что никак не помогло обрадоваться Вацлаву.
– Добрый вечер, Алена. Как прошел Ваш день? Вы уже в гостинице?
– Да, только приехала. День прошел отлично. Мы пили чай, кофе, Марина читала мне свои сказки.
– И все? – недоверчиво поинтересовался Вацлав.
– И все.
На душе стало немного спокойнее.
– Какие планы на завтра? – уже чуть более оживленно осведомился мужчина.
– Я предложила Марине написать ее портрет, поэтому завтра будем рисовать.
– Портрет? – задумчиво произнес Вацлав, он интуитивно потер лоб. – Что ж, это хорошо. Я рад, что вы познавательно проводите время. Тогда до завтра. Доброй ночи.
– Ага, и вам, – Алена нетерпеливо повесила трубку и отправилась в душ, ей ужасно хотелось как можно скорее закинуться вкуснейшим местным пивом и заснуть, чтобы приблизиться наступление долгожданного завтра.
Немного погодя, Вацлав все-таки решился позвонить жене. Марина моментально ответила:
– Привет! – похоже, она пребывала в самом потрясающем расположении духа.
– Здравствуй, Марина. Ты за рулем? Куда направляешься?
– Да, еду домой. Я подвозила одну знакомую до отеля.
– Знакомую? – как бы небрежно поинтересовался Вацлав. – Что за знакомая?
– О, я как-то не упомянула. Но пару дней назад познакомилась случайно с одной туристкой из Москвы. Она художница, очень интересный человек. Тебе бы она понравилась.
При этих словах Вацлав чуть было не закашлялся, но вовремя успел сдержаться.
– Я доверяю твоему вкусу, moja vlastita ( "моя родная" – хорв.), – он помолчал немного, слушая, как на том конце провода едва различимо на фоне шума автомобиля доносится звук дыхания его жены. – Nedostaješ mi jako ( "Я очень скучаю по тебе" – хорв.), – тихо произнес он.
– Nedostaješ i previše jako veseli, kada si se vratio ovamo ("Я тоже очень скучаю по тебе и жду, когда ты приедешь сюда" – хорв.), – Марина вздохнула, понимая, что не имеет смысла снова задавать вопрос, который уже неоднократно был задан, и добавила: Laku noć ("Спокойной ночи" – хорв.)
– Laku noć, – Вацлав обреченно повесил трубку.
Угрызения совести медленно разъедали его разум. И чтобы окончательно не сойти с ума, он вновь отправился к заветному домашнему бару.
В это время Марина уже парковала машину на стоянке возле дома. Она зажгла свет в прихожей и на винтовой лестнице, молча поднялась в кабинет. На оставленном мольберте по-прежнему лежала стопка изрисованной бумаги. Марина взяла ее в руки. Она медленно листала эскиз за эскизом. Четыре простых карандашных рисунка: где-то отдельно Алена прорисовала небрежно брошенную на спинку стула кисть руки; на другом крупным планом спина в драпировке из ткани и кусочек плеча, на котором покоились обдуваемые из открытого балкона волосы; здесь художница запечатлела ножку стула и спрятавшуюся за ней босую ногу с фривольно оголенным коленом; и только на одном эскизе весь образ был собран целиком. Марина вглядывалась в собственные черты и чувствовала, как где-то в груди слегка защемило сердце. Она закрыла глаза, и в ее воображении вновь вспыхнули воспоминания о легких прикосновениях тонких пальцев, и на правом бедре снова ощутилась тяжесть от лежащей на ней головы.
Марина спустилась вниз в гостиную. Она дрожащей рукой дотянулась до оставленной на столе чашки, из которой пила Алена. Рассматривая засохшую каемочку на стенках от недопитого черного чая, девушка вдруг поймала себя на мысли, что не хочет ее мыть. И ей самой вдруг стало страшно от этого наваждения. Она схватила неубранную посуду и стремительно унесла в раковину.
***
Огромный желтый диск солнца висел высоко в бесконечном небе. Первый день лета выдался невероятно жарким и безоблачным. Над морской гладью носились вездесущие чайки, которые то и дело стремительно пикировали в воду за увиденной добычей, издавая скрипучий характерный клекот. Пенная волна то наступала на раскаленную под солнцем гальку, то тихо отступала, оставляя за собой влажный след, который моментально высыхал. Марина рассеяно наблюдала весь этот пейзаж, отвернувшись в распахнутое окно. За ее спиной Алена готовила свои художественные принадлежности. Ни слова не говоря и не дожидаясь отдельной просьбы, натурщица села на тот же стул, что был оставлен здесь вчера и сама послушно расстегнула молнию платья. Она заняла прежнюю позу, замерев в предвкушении живописного действа. Тем временем Алена распаковала новую коробочку пастели и аккуратными штрихами, поглядывая на старые эскизы, начала работу над своим рисунком уже на новой светло-бежевой шероховатой бумаге.
– Ты давно этим занимаешься? – неожиданно поинтересовалась доселе нелюбопытная. Марина.
– С детства, –- спокойно отозвалась художница. – Семь лет оттарабанила в художественной школе. Причем местные учителя совершенно искренне считали меня бездарностью, – она улыбнулась. А меня просто раздражало, что у них столько дурацких ненужных правил: держи руку так, не нажимай так сильно, этот предмет другого цвета и прочее.
Марина почти восторженно разглядывала ее: в прежних рваных джинсах и очень свободной белой рубашке с закатанными рукавами, она увлеченно писала одной ей понятную картину, где, будто тонкий психолог, раскрывала суть изображаемой ею натуры. Рефлекторно поправляя отросшую челку, она оставляла небрежные красочные полосы от сыпучей пастели на своем лбу и щеках.
– Ты говорила вчера, что никогда прежде ни в кого не влюблялась. До встречи с мужем. Ну, а после того, как вы уже встретились?..
Словно уколовшись об острую иглу, Марина вздрогнула:
– Почему ты спрашиваешь?
– Потому что мне не верится, что такая чувственная девушка, как ты, никогда не испытывала любви.
– Я люблю своего мужа, – Марина опустила глаза. Этого вполне достаточно.
Не добившись никакого ответа, Алена решила просто продолжать работать дальше и ни на чем не настаивать. Но тут вдруг голубые глаза вновь внимательно посмотрели на нее, и девушка заговорила сама:
– В моей жизни был один человек. Я не знаю, как правильно это назвать. Наверное, я действительно так до конца и не осознала это чувство. Мы были друзьями, и многое нас сближало. Я скучала, если мы не были вместе, и мне хотелось продлить каждый момент, когда мы оставались наедине. Это называют влюбленностью?
– Хм, – художница задумчиво потерла нос, – пожалуй, что да. А где сейчас этот человек?
Боясь ответить что-то не то, Марина сначала долго размышляла над подходящими словами и, наконец, произнесла:
– Теперь мы не можем быть вместе...
– Вы расстались?
Опять молчание вязкой субстанцией повисло в воздухе.
– Да, – помедлив еще несколько секунд, Марина продолжила: – В смысле нет. Не совсем. Случилось одно происшествие. И человека не стало.
– Как его звали? – тихо спросила Алена.
– Не его, – еле слышно отозвалась блондинка, и светлые глаза ее вдруг забрезжили тонкой соленой пеленой. – Ее звали Инга. Она была моей лучшей подругой. Больше, чем подругой. Она была человеком, который меня понимал. И которого я вдруг потеряла.
– А твой муж знал об этой связи?
– Муж? – вдруг спохватилась Марина, сглатывая слезы. – О чем? О моей подруге? Конечно, знал. Но... Если ты про что-то... Между мной и Ингой были искренние чувства. По крайней мере, у меня к ней... И я бы никогда не посмела настоять на чем-то большем. Я слишком ее уважала.
– Разве раскрыть свои чувства, значит, оскорбить человека? – Алена вдруг перестала рисовать и очень серьезно посмотрела на свою натурщицу. – Разве приблизиться к человеку, которого ты любишь, не только духовно, но и физически, означает неуважение?
– Я не это хотела сказать... – Марина испуганно округлила глаза, наблюдая за тем, как Алена двинулась в ее направлении, и одинокая нестертая слезинка соскользнула с длинных ресниц и медленно потекла по вмиг побледневшей щеке.
Она почувствовала, как шероховатым большим пальцем правой руки, Алена уверено провела по ее лицу, стирая соленый след.
– Любить человека, – глухо произнесла художница, – это и есть настоящее искусство. И ничто в мире не может сравниться с самым возвышенным даром быть любимым, отдавая без остатка свою душу... и тело, – Алена медленно наклонилась над дрожащими губами Марины и влажным ртом запечатлела на них поцелуй.
Бешено скачущее время внезапно остановилось. Даже микроскопические пылинки, витавшие вокруг, остановили свой полет. Все звуки мира вдруг оборвались, и море, и ветер, и беспощадное солнце вдруг провалились в бездну улетучившегося сознания. Только теплые перепачканные в пастели пальцы кружились в легких светлых волосах. В одурманивающем наваждении смешались разом все чувства, и Марина, никогда прежде не целовавшая чувственных женских губ, сама того не понимая, уже всецело отдавалась вспыхнувшей страсти. Она бессознательно коснулась белоснежной рубашки, но вдруг она очнулась и в страхе, мгновенно захватившем весь ее разум, с силой оттолкнула Алену.
– Нет! – дрожа и кусая губы, выкрикнула она. – Не надо...
Алена отшатнулась и в ужасе смотрела на то, как Марина, секунду назад сомлевшая в ее руках, вдруг превращается непробиваемую стену. Не имея больше ни малейшего желания продолжать весь этот цирк, она уверенно развернулась и помчалась вниз по лестнице.