3
– Да, все отлично. Я ж отправила сообщение в мессенджер... – наступила неловкая пауза, на московском конце провода Вацлав торопливо пытался соотнести английское понятие "messenger" с русским предложением, сказанным Аленой, в свою очередь Алена начала потихоньку проникаться мыслью, что чересчур консервативный Вацлав может случайно не знать о современных возможностях смартфонов. – Это программа такая, – хоть как-то попыталась выкрутиться она.
– Я был бы вам признателен, если бы вы все же мне отзванивались, – очень спокойно заключил нисколько не потерявшийся хорват.
– Просто звонки реально дороже получаются, – решила-таки прогнуть свою линию девушка.
– Хорошо, – наконец согласился Вацлав. – Я разберусь с этой программой, но в любом случае впредь всегда отвечайте на мои звонки.
– Что прям совсем всегда? – Алену уже так и подмывало высказать какую-нибудь колкость.
– Прям совсем всегда.
– Ну ок, – все же сдалась она. – До связи.
– До связи.
– Вот зануда, – глядя в уже умолкшую трубку, непривыкшая к покорности художница, мысленно пыталась примириться с тем, что это лишь на пару недель, надо просто немного потерпеть, и оно с лихвой окупится.
Но тут же ее мысли были перехвачены новой совершенно потрясающей идеей: в гостинице с утра подают завтрак, где чудесным образом можно съесть любое количество вкусных пончиков, бутербродов с ветчиной, яичницу и выпить сколько угодно кофе! С загоревшимися глазами Алена выскочила из кровати и опрометью понеслась в душ.
***
По широкому променаду гуляли загорелые туристы. Расчехлив дорогие зеркальные фотокамеры, они, как загипнотизированные, "щелкали" все подряд: вывески ресторанов, чужих детей, гоняющихся за пузатыми чайками на пляже, лотки с безделушками, а так же точно таких же, как и они сами, туристов. Большой усатый румын, только что случайно запечатлевший двух очень симпатичных женщин на велосипедах, включил воспроизведение фотографии на жк-экранчике, чтобы получше рассмотреть красоток. В этот момент его не менее большая и не менее усатая жена, которая было отвлеклась на коралловые бусы в ближайшей палатке с сувенирами, внезапно развернулась и застала своего мужа за сим не очень семейным занятием.
Уже издали расслышав неразборчивые звуки румынских ругательств, Олеся лишь устало закатила свои томные зеленые глаза:
– Больше, чем уверена, что вон те обгорелые немцы, потом будут рассказывать у себя дома, что слышали, как визжат нервные русские бабы, – она ловко слезла с велосипеда, расправила короткое голубое платьице а-силуэта и одним чувственным взмахом ладони убрала с лица растрепавшиеся после езды огненно-рыжие кудряшки.
– Здесь же почти не бывает русских, – мягко возразила ее спутница, она аккуратными движениями парковала свой велосипед на стоянку небольшого прибрежного ресторана. Она мечтательно оглянулась на ярко-бирюзовое море позади нее: – Сегодня Адриатика как-то иначе пахнет, чувствуешь? – обратилась она к Олесе, глубоко втягивая ноздрями свежий воздух. Ее пышная грудь под тонкой белой тканью льняного сарафана волнительно округлялась после каждого вздоха, она распахнула большие голубые глаза: – Олеся, ты чувствуешь?.. Это так удивительно, сегодня море впервые пахнет по-летнему!
– Ты только никому, кроме меня, об этом не говори, - засмеялась Олеся и схватила подругу за руку. – Пошли уже! Я сейчас с голоду помру!
Они сели за угловой столик на летней террасе под тканевым балдахином и плетенными диванами с мягкими разноцветными подушками. Совсем рядом плескалось море, оседая солоноватым привкусом на рецепторах языка. Официант, принявший заказ на два апельсиновых фреша и два салата, бесшумно удалился.
– И все-таки я никак не пойму, кому вообще сдался этот "Квадрат"? Что за идиотизм? Дети в школе на черчении пачками такие шедевры рисуют! А тут, видите ли, новаторство и авангард! Чушь! – Олеся активно жестикулировала, несколько театрально взмахивая руками в шумящих браслетах, она совершенно умилительно надула губки-бантики и вопросительно уставилась на свою собеседницу.
– Дело ведь не в самой фигуре, – спокойно объясняла блондинка напротив, она откинулась на подушки и склонила голову к плечу, усыпанному пышными золотыми локонами, она увела взгляд к морю. – Малевич мог нарисовать, что угодно. Например, круг или равносторонний треугольник, но уникальность его работы в том, что он первый бросил вызов миру искусства, да и вообще – целому миру.
– Марин, у меня есть гениальное предложение! Предлагаю наваять зеленую звезду. Может, нас тоже признают гениальными!
В ответ Марина тихо улыбнулась простодушию Олеси, она взмахнула длинными ресницами, и в блестящих глазах ее едва заметно пробежала тень грусти:
– Гениальность нельзя просто взять и придумать... Это что-то вроде полета птицы или, скорее, как то, что рыбы плавают. Новорожденного малька никто не учит плавать, он не приходит к этому с жизненным опытом, он только-только появился на свет и уже спокойно плывет. Гениальность – это данность, но данность Свыше. Для самого гения она естественна, а наблюдатель со стороны годами учится передвигаться в воде, как рыба, и все равно походит на нее очень отдаленно.
– То есть все рыбы, по-твоему, гениальны? – Олеся смешно наморщила крохотный носик и на ее круглых розовых щечках заиграли в солнечном свете пестрые веснушки.
Марина лишь весело рассмеялась:
– Олеся, ты невыносима!
– Я думаю, все мы по-своему гениальны, – внезапно рядом со столиком появилась неизвестная коротко стриженная девушка в светлых льняных брюках и белой рубашке навыпуск. Откинувшись в несколько фривольной позе, она стояла, засунув руки в карманы, и удивительно открыто улыбалась: – Прошу прощения за мою бестактность, – сказала она, небрежно поправляя длинную челку. – Но я не смогла пересилить свое любопытство, когда случайно расслышала нить вашего разговора.
– Zao nam je... ("Извините" - хорв.) – за спиной незнакомки возник невысокий, худенький официант с подносом, на котором были расставлены заказанные оранжевые фреши, новая гостья явно мешала ему выполнить свои обязанности.
– Позвольте я, – с этими словами Алена ловко перехватила из рук официанта поднос прежде, чем он смог что-либо возразить, и самостоятельно подала обескураженным девушкам напитки. – Мне кажется, в каждом живом существе сокрыты свои уникальные таланты и каждого Свыше наградили чем-то особенным. – уже подсаживаясь на диванчик, где сидела Олеся, произнесла новоиспеченная собеседница.
– То есть, Вы хотите сказать, что на самом деле никакой гениальности и не существует? Если гениальны все, значит, не гениален никто. Ведь гениальность – в уникальности, – Марина с любопытством и некоторой настороженностью рассматривала новую знакомую, она была, безусловно, красива и обладала хорошим чувством стиля, Марина уже успела заприметить крупные мужские часы с хромированным браслетом на тонком запястье Алены и широкое, толстое серебряное кольцо на большом пальце правой руки.
– Несовсем. Double cappuccino, please ("Двойной капучино, пожалуйста" - англ.), – наскоро бросила официанту Алена и продолжила: – Вы правы, что гениальность – в уникальности. Но ведь как раз весь фокус в том, что каждый уникален по-своему.
– Почему же тогда Каземир Малевич, нарисовавший простую геометрическую фигуру, признан гением, а наш милейший официант Гойко, которого Вы только что лишили возможности гениально подать нам сок, все еще не признан? – пряча надвигающуюся улыбку, Марина старалась как можно серьезнее задать свой каверзный вопрос, но противостоять очаровательной, хоть и немного наглой, новой знакомой было совершенно невозможно.
– Уверена, у Гойко еще будет возможность проявить свои уникальные сокрытые таланты. В конце концов, многие так называемые "признанные" гении были признаны сильно позже собственной смерти. Например, обожаемый мною Винсент Ван Гог умер в глубокой нищите, так, что даже на похороны никому тогда не нужному пьянице, пришлось наскребать. Кстати, прошу прощения, я не представилась. Алена, – она уверенно протянула для рукопожатия Марине свою белую тонкую руку в ветвящейся карте вен на тыльной стороне ладони и нежно, почти неощутимым прикосновением обняла хрупкие пальчики ответившей руки.
– Олеся, – вдруг оживилась доселе молчавшая рыжеволосая красавица, она, не дожидаясь инициативы, сама схватила за запястье новую знакомую. – А это моя подруга Марина.
– Очень приятно, – откликнулась Алена, не сводя глаз с сидевшей напротив Марины, она небрежно выдернула свою руку из рукопожатия Олеси. – Я всего-то сутки здесь нахожусь, но уже успела соскучиться по родной речи. Эти вечно «пшекающие» поляки и каркающие немцы не дают мне расслабиться.
Марина укоризненно покачала головой:
– Что за нетерпимость? Русский язык в самых изощренных его проявлениях лучше всего практиковать где-нибудь на курортах жаркого Египта, но никак не в жемчужине Восточной Европы.
– О, да, соглашусь, – поспешила оправдаться Алена. – Впрочем, мне не с чем сравнить, я впервые заграницей. Говорят, здесь есть прекрасные виды на Старый Город…
– Вы еще не были на Городской Стене? – Олеся плеснула руками. – Марина, ты это слышала?
– В самом деле? – снова этот укоризненный взгляд прекрасной блондинки. – Серьезное упущение с Вашей стороны.
– Давайте отправимся туда вместе! – снова подхватила Олеся, весело мигая зелеными глазками. – Как вам идея?
– Я только «за», – бодро отозвалась Алена.
– Ну, что ж… Пожалуй, места лучше в Дубровнике и не найти, – Марина равнодушно пожала плечами, скрывая накатившее вдруг смущение от непривычной для себя роли провожатого в городе, который она, на самом деле, любила всем сердцем.
Бесконечным каменным лабиринтом тянулись улицы, по которым непрерывно сновали вездесущие туристы. На счастье полуденное солнце, весь день раскалявшее древние стены, уже теряло свою силу, но передвигаться в этом гигантском желобе под открытым небом было все равно сложно. Оставив свои велосипеды в том самом ресторане, где давеча обсуждались непростые вопросы гениальности, девичья троица направлялась к знаменитым воротам Пиле, чтобы взобраться на главную достопримечательность курорта – огромную крепостную стену, которая обрамляла по периметру всю историческую часть Дубровника. Величественное сооружение Средневековья, по фундаментальности сравнимое с Великой Китайской Стеной, тянулось на протяжении двух километров, местами обрываясь у самой кромки Адриатического моря. С открытых площадок на вершине стены, чья толщина доходила до шести метров, открывались фантастические панорамы.