Загробный приспешник

Цветки глубин, возжелавшие спасения своим грешным душам, становятся хозяевами пустоты — загробными приспешниками. Они те, на чьих душах серебряными копьями лежат смерти мириад звёзд — людей, а на клинках выгравированных мечей судьбы, они посланники смерти. Но приспешники не те, кто рвёт нить жизни человека, лишь те, кто избавит умершего от разрушения мира. Лишь те, кто уничтожает озлобленных призраков, превращая их в пепел, рассеивающийся в воздухе мелкими частицами. Их холодные мечи вспарывают пустоту внутри озверевших монстров и отправляют последние осколки светлого в потерянных душах в путь к небу.

К небу, до которого взлететь приспешникам не суждено было. Ведь осквернили они землю, полную цветов и ярких красок, принося с собой тёмные оттенки, поглощающую тьму, тлеющую угольками счастья.

Люди часто задумывались о том, что же случается с лжецами истины Божьей, но не догадывались, что они прятались среди всей красочной толпы, теперь уже защищая их судьбы от опасных тварей загробного мира. Бывало, дети могли взглядом наткнуться на чёрные фигуры, лица которых не выражали всяких эмоций — приспешники не знают грусти и печали, радости и искреннего смеха, тоски по чему-то драгоценному для их сердца, влюблённости. Словно живые скульптуры для тех, кто глазами пытается всячески найти что-то светлое в их одиноком облике.

— Молодой господин, говорят, в Ханяне начало водиться так много призраков, — сладко шептала девушка. Одетая в красивый традиционный костюм нежно-голубого цвета, она всем своим прекрасным видом цепляла внимание господ, решивших отдохнуть некоторое время в публичном доме. Руки её изящно касались фарфоровой посуды, а в следующую секунду она наполнила маленькую чашку мужчины рисовым вином, — так страшно станет выходить. А ведь совсем скоро начнётся фестиваль бумажных фонарей.

— Разве вам есть чего бояться? Их не существует, — возмутилась другая, волосы которой были украшены золотой шпилькой, напоминающей господину дракона, резвящегося в облаках. Он дрожал при каждом движении её головы, словно действительно парил в небесах.

— Ваши слова имеют смысл, — кивнул Сонхва, отпивая совсем немного из чашки. Выведывание новой информации о душах загробного мира привело приспешника к публичному дому, в котором он притворялся высокопоставленным учёным и искусно наслаждал ложью сердца наивных девушек, — не стоит верить в то, чего нет.

— Раз господин говорит так, значит, я буду полностью доверять его словам, — улыбнулась ему кисэн.

Господин Пак Сонхва кивнул ей, слегка приподнимая уголки своих губ. Шёлковые ткани его одеяния отблескивали яркостью при свете ламп, чёрная шляпа с длинными полями из бамбуковой основы создавала тень, что падала на красивые черты его лица и точёные скулы, а на устах мужчины играла улыбка, манящая сердца девичьи.

— Когда же пройдёт фестиваль? — задал он вопрос.

— Завтра с первыми погасшими лучами солнца начнётся празднество, — ответила ему девушка, весело глазками своими искря. Новость о празднике для многих людей была причиной небывалого восторга, от которой руки тряслись в предвкушении насладить себя прекрасными видами, открывающимися с деревянного моста, и компанией людей, не печалившихся в прекрасный день. Но для самого приспешника, для которого год равен был дню и сезоны мимо тонких пальцев шлейфом проходили, такие события были лепестками вишнёвых деревьев, унёсшимися прохладным ветром по улицам городка.

Сонхва прожил много лет, познав столько боли, что мечом сидела в его груди, познав множество печалей и утрат. Драгоценные ему люди, которым он доверил своё сердце, медленно погибали на его руках, словно излюбленные цветы гибискуса увядали прямо перед ним. Тело своё он вспарывал, чтобы отправиться вслед за ними, но участь загробного приспешника была в том, чтобы быть наказанным. Чтобы видеть смерти, чтобы сеять пустоту и расплачиваться за совершённые грехи. Причиной его заточения в темнице жизни загробной было убийство собственных родителей, когда те запретили вкусить запретный плод любви к той, которая работу грязную в его доме выполняла и голову склоняла перед людьми сословием выше. А затем и расплата пришла: она растворилась прямо на его глазах, оставляя после себя кристаллические слёзы и тоскующее сердце.

Лето сменялось зимой, весна осенью, а Сонхва продолжал сжимать её шёлковые туфли с вышитыми цветочными узорами к груди, приходить к цветочной поляне, на которой она проводить своё время любила, вышивая на платке ласточек, парящих на мягкой ткани. Руки его тряслись всякий раз, когда держал он меч в своих руках, когда лишал заблудших душ жизни и рассеивал их пустоту в воздухе древнего города. Но со временем его бесконечной жизни раны на сердце затягивались, смотреть в глаза умершим было легче, и всё покрывалось в нём толстой корочкой льда, не выпускающей истинных чувств наружу.

Когда наступила роскошная пора празднования, радость витала вокруг. Она была видна в звонком смехе, исходящим из уст людей, украшающих улицы Ханяна. Она летала там, где цветы развешаны были и птицами бумажными порхала в небе, где к звёздам прибавились другие огоньки с пожеланиями, что жители запускали к небосводу. Словно боги могли услышать их заветные желания, превратив все несчастья в пыль, и достать пыльцу счастья, что рассыпалась бы над их головами. К Сонхва тогда подбегали несколько девушек, предлагая и ему запустить своё желание к ним. Но он предпочёл отказаться, не веря в глупые сказания. Небеса ведь не услышат его, не поймут, не простят и не смилуются над цветком глубин — загробным приспешником.

Спрятав руки за спину, он расхаживал по улицам в поисках тёмных фигур, что сидели бы на плечах смертных и высасывали из них жизненную энергию, подпитываясь всеми чувствами и обретая силу. Только их омрачённые силуэты никак не представлялись перед глазами, потому он и рассматривал изящные лепестки гибискуса, что на водной глади плавали. Солнечные лучи уже совсем исчезли, предоставляя место на небесном просторе такой же одинокой, как и Сонхва, луне.

Взгляд его карих глаз метнулся к скоплению женщин, которые в этот прекрасный день не могли успокоить своих громких голосов и грубых слов, слетающих с губ стрелами, впивающимися до ушей девушки. Её они хватали за волосы, прося что-то отдать, с небывалой злостью оттягивали одежду, создавая новые дыры в старом платье, а шёлковые туфли, что она продавала, и вовсе топтали своими ногами. Возле бедной девушки, словно защищённый от всех невидимой преградой, стоял небольшой горшок с ростком цветка, пытающимся прорваться наружу. Только тот слишком слаб был, потому и не вырастал у хозяйки, постепенно погибая внутри.

Его два листочка и тонкий стебель словно манили к себе приспешника, призывая помочь той, кто ухаживал за ним всё это время, но Сонхва и шагу не мог ступить, ведь тянули его тело обратно раздумья. Нельзя такому, как он, вмешиваться в жизни людские, нельзя помогать и разговаривать с ними. Нельзя обрекать на то, чтобы тайна их существования была узнана.

Заплаканная девушка после того, как женщины оставили её в покое, собирала свои драгоценные туфли, что мастерила сама. Журавли, разрисованные на них, давали надежду остальным девушкам освободиться от той жизни, в которой они погрязли, и взлететь восхитительной птицей ввысь. И сама она словила себя на мысли, что желала так же оставить всё позади и умчаться на крыльях к ослепительному солнцу. Чтобы оно своим теплом согрело её заледеневшее тело, чтобы оборвало нить её ничтожного существования и навсегда забрало к себе. Но, взглянув на свою соломенную обувь, отбросила все грёзы в сторону, не давая им больше распространиться губительным ядом по хрупкому тельцу.

Она подобрала выпавшие из карманов знатных дам монеты и осторожно спрятала их в свои карманы, пока другие не видели этого. Вновь шмыгнула носом и с дрожащими руками аккуратно вытирала грязь с расшитых шёлковых туфель.

Такая жизнь уготована ей судьбой была, и она никак не смела жаловаться небесам, что те прутьями связывали её конечности, не давая свободно ступать туда, куда ей так хотелось бы. И не давая дышать теми вещами, которых она так желала: урваться от городской суеты, шума и рынка, на котором заточались её дни, на цветочную поляну со множеством бабочек, сказкой из сплетений ярких элементов с зелёными стеблями и журчанием маленького ручейка возле. Ей так желалось спокойствия и гармонии, слышимой для неё лишь в струнах традиционного инструмента по вечерам таких празднеств.

Сонхва, заметив чёрную фигуру, восседающую на плечах молодого господина, оставив в последний раз взгляд на девушке, метнулся за ним следом. Пальцы его уже сжимали узорчатую рукоять меча, намереваясь достать его в тот момент, когда призрак заметит его и сбежит к тёмным углам города, а взор внимательно изучал окружающую обстановку, не заметив больше озлобленных душ.

На прекрасной улице, усыпанной лепестками весенних деревьев, никто бы и не заметил странности в поведении загробного приспешника, ведь все были заняты бумажными фонарями, отправляя их в далёкое путешествие к небу. Невидимый людскому глазу призрак своими тонкими пальцами сжимал волосы человека, на котором сидел. Трогал его шею, щупал мягкую и гладкую кожу, гадко губами позже прильнул к открытому участку тела, исследуя его, чтобы забрать часть его энергии.

Только когда ощутил он холодный взгляд хозяина пустоты, что сталью проходился по неживому существу, заметно сжался от страха.

Призрак, так и не успев полакомиться человеком, энергия из которого золотой струйкой развивалась по воздуху, бросился в сторону одиноких домов знати. Стражников, охраняющих их, видно не было, ведь некоторые отправились вместе с господами на празднование, а часть осталась внутри двора. Потому и Сонхва мог спокойно пройти мимо больших сооружений, догоняя монстра, что всеми силами старался избежать своей участи.

Существо карабкалось по крышам, вскакивало на деревья, мелкие ветви которых впивались ему в стопы, подобно озверевшему животному, стремительно быстро убегало от приспешника, словно туман, подхваченный ветром. Не видя того, как клинок блестел на лунном свете в руках властителя, отражаясь лунными зайчиками на холодной земле. Сонхва, в отличие от него, двигался совсем медленно и бесшумно, не создавая звуков, которые могли бы привлечь всеобщее внимание к его персоне.

Призрак проскользнул к тёмному углу, только заметив каменную стену, не дающую ему пройти дальше, пугливо попятился назад. Он ещё совсем силён не был, чтобы проходить мимо таких преград и умело сражаться с такими, как Сонхва, потому и на изодранные колени свои упал. Бледные ладони его сомкнулись вместе, тряслись, умоляя, чтобы хозяин не лишал мирной жизни на земле, где обитали люди. Всё тело его сжималось, дрожало от рыданий, и охрипший голос просил пощады, истошным воплем срываясь на громкие крики.

— Пощадите меня, молодой господин, — упрашивал призрак, согнувшись перед Сонхва и пальцами грязными цепляясь его шёлковых одеяний тёмного оттенка, расшитой обуви, пачкая в своей крови, ведь остриё меча коснулось его горла, заставляя чёрную жидкость струйками течь по белоснежной коже монстра, — я больше так не буду. Вы ведь тоже не выбирали такой озлобленный путь, коим меня наделили божества.

Слова его заставили Сонхва зацепиться за ниточку, которой он притягивал к себе. Под призмой собственных чувств он совершил ужасный грех, за что и терзал себя несколько столетий, он сам выбрал для себя эту расплату. Сам содеял то, из-за чего и навечно был закован в цепи железные, что с каждым разом тянули его всё ниже и ниже. И обвинять в заточении небеса было для него непростительно, ведь за ошибки он должен был ответить, склонив голову перед ними.

Приспешник безмолвно мечом провёл вниз по шее призрака, воткнув лезвие в грудь и рассекая им плоть монстра, что кровавым месивом осталась на холодной поверхности земли, а брызги ударились о стену. Взгляд его остановился на стеклянных глазах лишь на мгновение, а после он удалился в сторону от сгнивающих частиц тела призрака.

Ко времени, когда величественные поля сменились высотными небоскрёбами, достигающими звёздного неба, мир начал расти и обретать совсем иные краски, а некоторые вещицы и вовсе забываться, хозяин пустоты всё ещё властвовал над осквернёнными душами. Шёлковые одеяния на нём уже были заменены строгим костюмом, чтобы не привлекать внимание всех людей. Сверху было надето шерстяное пальто, ведь погода на шумных улицах города была морозная, что заставляла ёжиться от холода. Но взгляд пожилых женщин, возле которых он сидел, цеплялся за его белое перо, воткнутое в верхний карман пиджака. Казалось, вот-вот, и оно упорхнёт вместе с дуновением ветерка от него, но перо, как и приспешник, находились в неволе покинуть эту вселенную, полную несчастий. Никто из них не видел меча, рукоять которого мужчина долго рассматривал. Изображены на нём были гибискус и драконьи хвосты, что для Сонхва так любимы, ведь подарены были его другом, покинувшим его так давно. Лёгкая улыбка появилась на его устах, ведь воспоминания о нём коснулись его сердца. Чхве Сан был сыном прислуги в доме приспешника и часто проводил всё своё время с молодым господином, разрисовывая на тонкой бумаге его портрет и пытаясь написать правильные иероглифы, которым обучал его Сонхва.

Он резвился в поле вместе с Сонхва, точно щенок, и обучался тому, как управлять мечом, чтобы после он и в его руках летал птицей. Он задавал ему самые разные вопросы, внимательно слушая ответы и почему-то всё больше вдохновлялся на то, чтобы мечтать. Чтобы творить своими золотыми пальцами настоящее искусство и дарить после старшему, который для него тоже был одним-единственным товарищем.

Но ко времени, когда тяжёлая болезнь охватила и его тело, что стало таким хрупким, божества забрали его к себе. Тогда в бесконечной жизни Сонхва исчез ещё один человек, оставив после себя незаживающие раны на сердце мужчины.

— На сайтах Интернета появилось видео, которое было снято на камеру одного из бара, расположенном в районе Каннам. Камера видеонаблюдения зафиксировала окровавленную женщину, которая позже исчезла в стене, — раздалось из телевизора, и Сонхва, отвлёкшись от собственных раздумий, встал со своего места.

Бабушки, укутанные в тёплые кофты, не замолкая ни на минуту, продолжали разговаривать на эту тему и смотреть новости о странных инцидентах, происходящих в Сеуле. Не обращая внимания на молодого человека, который пребывал в этом месте и сидел возле них, они рассказывали друг другу и о давних событиях, что Сонхва уже успел устранить в большом городе.

Приспешник метнулся в сторону выхода.

Слегка растрёпанные волосы его ветром подхватывались, а хлопья снега медленно опускались на аккуратную и чистую обувь. Под холодом января, что всё ещё корками льда гулял по зимнему городу, он не вздрагивал, а чёрный мир, в котором он существовал, не окрашивался в те светлые оттенки, которыми люди, проходящие мимо него, жили. Он вторит январю для них — такой же ледяной, от которого подушечки пальцев могут обжечься и болеть неустанно после, он такой же, как и серое небо, очернённое массивными тучами в этом месяце, и в нём нет ни единого светлого луча солнца. Повелитель пустоты лишь полон болезненных воспоминаний и лживой оболочки, которая не умеет сиять искренними чувствами. Ведь приспешники не плачут, не радуются и не ощущают ничего, кроме вины за все совершённые грехи.

Пройдя несколько улиц и повернув в переулок, что ночью полон нечистых тварей, он не нашёл того призрака, которого искал всё это время. Силы в его теле не иссякали, потому и стопы не болели после долгих поисков. Только глаза слипались, ведь до поздней ночи пером порхал сквозь призраков, убивая их. Остановившись у заведения, где он встретил своего коллегу, Сонхва заказал крепкий кофе, чья горечь неприятно оставалась на языке.

— Опять призраков развелось, — жаловался мужчина Сонхва, попивая кофе из картонного стаканчика и думая, что Пак слушал его обыденные разговоры, — вроде бы район не особо большой, а призраков много, — продолжал под нос недовольно он.

Сонхва кивнул, но слова не слетали с его уст, ведь не любителем разговаривать мужчина был. Вместо пустых бесед, что окажутся ему никак не нужны, он предпочитал быстро справляться со всей своей работой, чтобы после заняться дальнейшими делами, требующими большей внимательности и сил. Уничтожать озлобленных призраков было не так легко, как казалось — некоторые из них были настолько сильны, что убивали и приспешников, которые после тлеющими перышками порхали по воздуху и исчезали.

— Слышал, в последнее время в Каннаме бродят опасные духи.

— Да.

— Эй, будь осторожнее, — пробормотал мужчина, — возьми лучше с собой жнеца, ловить таких тварей слишком сложно.

— Я справлюсь сам, — отпив глоток кофе, произнёс Сонхва и, поклонившись старшему, вышел из кафе, оставляя мужчину в одиночестве. Тот махнул на него рукой, понимая, что тот всё равно будет принимать решения, исходя из своих принципов, и никогда не прислушается к просьбам окружающих его людей. Пак замкнулся в самом себе, подобно замку, найти ключ к которому было невозможно. Найти единственную вещь, что открыла бы все увядающие лепестки его души и дала бы возможность создать новую, было чем-то необыкновенным, словно наконец вспорхнуть бабочкой и перестать отвечать за свои грехи.

***

Рядом с хозяином пустоты раздавался тихий шёпот людей, смотрящих на всю печальную картину с жалостливым видом, плач и крики женщины, согнувшейся в боли от потери своего ребёнка. Слёзы её блестели на лице морщинистом от света таблички «операционная», висевшей над комнатой, в которой решались судьбы множества людей. Прямо сейчас чаша справедливости небес забрала к себе душу её ребёнка, оставив лишь тело сгнивать под глубиной земли, верша правосудие и наказав смертью его. Мама его в истерике продолжала что-то бормотать себе еле слышно, руками хвататься за волосы и вырывать их с такой силой, совершенно не чувствуя физической боли от невыносимой для её слабого сердца тоски по родному лицу сына. По его очаровательным чертам лица, мягкой улыбке, что однажды превратилась в отвратительную. Что однажды разрушила жизнь невинной девушки и искоренила навсегда в ней что-то тёплое, залив глаза чёрной краской ненависти. Только родитель его не знала о таких поступках ребёнка, потому и прижимала к себе его окровавленную рубашку, чувствуя, как каждую вену и артерию, находящуюся внутри, точно красные нити судьбы, рвут беспощадно.

— Джуха, мой дорогой Джуха. Мой прекрасный сын, — всхлипывая, повторяла она, кулаками своими ударяя собственные ноги, что уже держаться не могли и упали на холодный пол, — за что же так с тобой поступили? За что же забрали тебя у меня?

Позади неё стояла девушка, сжимая кулаки свои в кулак от боли, что вынесла на своих хрупких плечах. Жгучие слёзы текли по её изуродованным щекам со множеством ранок и порезов, с фиолетовыми соцветиями на шее, ключицах и животе. Всё её тело словно было полотном для тех, кто жестоко измывался над ней, кто создал пелену вокруг неё самой, что не видела она того, что творила. Того, что забирала жизни всех тех, кто раздавил её саму.

Никто и не догадывался о том, через что прошла она. Никто и верить не хотел в то, что четверо парней загнали крохотную девушку в угол, заставив дыхание затаить от страха. Тело её было прижато холодной стене уборной, мерзкие руки блуждали по нему, исследуя каждый участок гладкой кожи. Она ощущала грязь от всех их касаний, которыми они медленно разрушали в ней всё до осколков, глотала слёзы и пыталась вырваться из сильной хватки. Истошно она кричала и звала на помощь, но никто не приходил. Никто не появлялся, как в светлых сказках, и не спасал её от того, что вытворяли с ней парни, не знающие границ в своей отвратительности.

Они довольствовались её видом, разрисованным лепестками синяков, заплаканными глазами, из которых слёзы продолжали течь, а сама она, подобно статуе, осталась медленно умирать после того, что те с ней вытворили. Как бы её не пинали, девушка больше не двигалась, давясь всеми чувствами, переполняющими её и разрывающими все воспоминания с явью. Она представляла, как её родители, узнав о правде, не смогут нормально существовать, обвиняя себя в утрате дочери. Как слёзы будут неустанно литься из их глаз, по морщинистым лицам скатываться на старый пол, а сама она даже не сможет успокоить их. Не сможет притянуть к себе и крепко обнять, стирая подушечками пальцев солоноватую жидкость с лиц тех, кого она безумно любила. Не сумеет сказать всех слов, что хранила в себе каждый раз, не сумеет показать всей любви, когда видела их счастливые улыбки.

Они разрушили судьбы её и родителей, оставшись безнаказанными. Злоба очернила её сердце губительным ядом, что оставила она небо, к которому унеслась бы её душа, для других людей и собственноручно возжелала уничтожить каждого из них. Заставить тела трястись от ужаса перед ней, проткнуть грудную клетку, вспоров всю плоть насильников и так же оставить умирать, сгнивая медленно и мучительно.

— Почему же вы не знали, как поступил он со мной? Почему же вы сделали так, что стал он тем, кто осквернил меня? — голос её срывался на крик, кровавое платье, в которое облачена она была, сжималось в руках нечисти.

Пальцы Сонхва дёрнулись на рукояти меча, намереваясь проткнуть остриём тело озлобленного призрака, стоит ей только напасть на человека. Только она стояла над ней, ничего не предпринимая, ведь всей ненавистью уже прошлась по всем четверым парням, заставляя умереть их в мучительном страхе.

— Убейте, — обратилась она к приспешнику, очернёнными глазами глядя на него и всматриваясь в спокойный взгляд хозяина пустоты, которая сама уже давно существовала в ней, — второй раз умирать не так больно, — слабая улыбка впервые за все годы проявилась на её личике, а вместе с тем и все остатки её смерти словно исчезли на теле, представляя перед Сонхва нежный образ.

— Больнее, чем в первый, — шёпотом ответил он ей.

— Откуда вы знаете?

— Я могу провести вас через мост, — не ответив на её вопрос, предложил он. Узреть всю историю, пронёсшуюся в её голове, было печально и для него. Потому он не хотел, чтобы та снова познала все ощущения оглушительного страха и страданий, сжалившись над невинной душой, — и больно совсем не будет.

— Я видела, как вы убиваете многих. Разве разрешено мне пройти не таким способом? — повернувшись к нему, промолвила она.

— Разрешено.

— Сотрутся ли мои хорошие воспоминания? — взор её жалостливо посмотрел на приспешника, находя в нём единственную веточку, с которой она могла спастись.

— Если вы сами этого захотите.

— Хочу помнить о родителях, хочу в следующей жизни быть с ними вновь, — губы её задрожали, слёзы вновь навернулись от воспоминаний о драгоценных людях, что в голове девичьей мелькали с каждым разом ярче, — возможно ли осуществить моё желание?

— Вы прожили хорошую жизнь, потому и небеса исполнят его, — кивнул Сонхва, поворачиваясь в сторону выхода из больницы, чей запах до неприятного ощущался ему. Ведь пребывать в месте, полном несчастий, не излюблено им было. Призрак поспешил за ним, босыми ногами ступая по поверхности и оставляя на ней кровавые следы, которые через несколько секунд исчезали.

Небо тяжелело под большими облаками тёмных красок, не пропускающими лучей солнечных осветить снежные улицы города. Люди, которые были для божеств подлинными цветками с дивным окрасом и необычайным ароматом, проходили мимо хозяина пустоты и призрака, совсем не замечая их. Они все заняты своими делами: кто-то из них разговаривал по телефону, обговаривая свои дела, кто-то нежился улыбкой возлюбленного, кто-то радовался. Вся их жизнь мимо загробного приспешника всегда кипела и наполнялась теми нюансами, которые для Сонхва чужды были. Ведь вместе с существованием в мире посмертных всё искоренилось в нём, а ненависть к этим созданиям росла всё больше. Виной тому было то, что слышал и видел он больше — кто сколько тайн скрывал в шкафу своём тёмном, не выпуская комет правды наружу.

Яд из своих уст выпускающими, цветками люди были, что губительны для многих. Они раздавливали, топтали, души других терзали, иногда и самих себя, потому и для забывшего о таких вещах, Сонхва являлись теми, к кому он искренне испытывал неприязнь. Для божественных созданий же они были искусством, что они создали. Ведь о них заботились, словно о растениях, не давая увянуть под несправедливой грязью. Взвешивали их судьбы, не принимая опрометчивых решений и не разрывая красные нити, как поступали со всеми приспешниками небесными.

Призрак позади него всё ещё шёл, стараясь подобрать в своей сгнившей голове несколько слов, что смогут развеять атмосферу неловкости и вечного молчания. Только не догадывалась она о том, что Сонхва нелюдимым всегда был и разговорами других не удостаивал, предпочитая хранить в себе все мысли.

— Чувствуете ли вы холод? — спросила всё же она, нисколько не съёживаясь от морозной погоды.

— Меньше, чем смертные.

— А вы кушаете? Спите?

— Нет, — кратко продолжал он отвечать на любознательные вопросы девушки.

— Я слышала, что вы хозяин пустоты. Так значит, вы сами можете принимать решения и ни от кого не зависеть?

— У меня есть начальство, которому я должен отчитываться.

— Тогда вам платят зарплату? — глаза её удивлённо метнулись к широкой спине мужчины.

— Нет. Каждый из нас отбывает своё наказание, за которое платить определённо не смеют. Так распорядились божества.

— Тогда где же вы живёте? Где проводите всё своё время?

— Семья, в которой я рождён был, имела при себе множество средств, облегчающих жизнь во множество раз, — девушка уже успела догнать его, идя на одном уровне с Сонхва, — так получилось, что и до этих лет я смог оставаться в тепле благодаря своим родителям, — слабая улыбка тронула его губы, но он не дал ей изобразиться на аккуратном лице, сомкнув уста в тонкую полоску. Он ведь собственноручно разрушил множество жизней, лишив многих счастья и обрекая ценных людей на печаль.

— Я бы очень хотела встретиться со своими, прежде чем покинуть их навсегда, — грустно произнесла девушка, опустив голову на свои босые ноги, — они даже проститься со мной не смогли, ведь денег не хватало на похороны. И моё сердце тоскует по ним, что становится так ужасно, будто его проткнули острым ножом.

— Успеете ли вы за тридцать минут? — спросил он у неё, остановившись. — У вас лишь тридцать минут до завершения посещения близких людей. И ровно час до того, как врата моста закроются с погасшим солнцем.

Ошарашенный взгляд её проходился по лицу Сонхва, стараясь найти в нём ответы на бесчисленное количество её вопросов, но приспешник продолжил:

— Это не входит в мои обязанности, но я могу провести вас и до родителей, — серьёзный взгляд его дёрнулся на табличке в метро, к которому они успели подойти, — только помните, что увидеть вас они не смогут.

— Большое спасибо вам, — смотрела она него, подняв голову, с безмерной благодарностью за подаренный шанс увидать лица тех, коснуться которых она уже не сумеет. Подушечками пальцев дотронуться до гладкой кожи родителей, морщинистых рук, где можно было и ощутить костяшки, взять их лица в свои ладони и прижимать к себе, чтобы и слёзы капали дождём на них, не суждено было. Лишь не осязая мягкости и теплоты их тел, она могла обнять их, горько рыдая на плече старших.

Когда они приблизились к небольшому дому с уже давным-давно запущенным садом, цветы на котором с уходом единственного солнца в их жизни ушли, призрак помчался к дверям. Не разглядывая беспорядка, убирать который у старших не хватало сил, не всматриваясь в растения на подоконниках, что совсем уж увяли, она потянулась к родителям. Те, сидя на полу, разглядывали фотографии девушки. Она улыбалась им так ярко, в руки собирая подсолнухи. Она сияла с каждым днём, озаряя их жизни одним своим существованием. Была единственной причиной, из-за которой у старших на лицах такие же яркие улыбки были, радость в глазах плясала огоньками и счастье обволакивало, словно тёплый и мягкий свитер в холодную погоду. Но в одно мгновение лишились они всего, что имели. Когда росточек их любви, выросший в дивный цветок, покинул их. Не в состоянии отпустить от себя горе и шагать по цветочной дороге дальше, они, проводя большим пальцем по её щекам и волосам на фотографии, не могли скрыть очередного плача. Губы расплывались в печальной гримасе, слышались всхлипы, раздающиеся на всю комнату, а в свете тусклого солнца блестели их слезинки. Что призрак пытался стереть с кожи пожилых родителей, но совсем не получалось. Потому они всё ещё оставались на месте. И оставались большим шрамом в её сердце, что колючей рощей изнутри покрывался.

— Мама, папа, — сорвалось с её губ, и она склонилась к ним, крепко обнимая и притягивая к себе как можно ближе, насколько было возможно.

Тяжёлый плач звучал и из её уст, стоило увидеть душераздирающую картину: как они разбиты на мелкие кусочки и все эти несколько месяцев пытались собрать себя вновь, но никак не получалось. Сонхва не стал тяготить её своими словами, молча дожидаясь неподалёку.

— Простите, что огорчилась на вас в тот день. Вы ведь говорили мне не идти на то празднование, — рвано молвила девушка, носом утыкаясь в шею матери, — простите, что последний наш миг, проведённый вместе, был таким ужасным. Если бы я знала, что это наш последний вечер вместе, я бы обнимала вас так же крепко, как и сейчас. Я бы ни за что не сказала бы больше таких обидных слов и никогда бы не пошла т-туда, — она задыхалась от собственной боли, что крыльями бабочки взмахивала где-то в лёгких, даря исцеление её душе. Ведь она произнесла то, что так гложило её долгое время, — я вас так сильно люблю, вы ведь знаете? Поэтому, пожалуйста, постарайтесь отпустить меня и двигаться дальше. Вы у меня такие сильные, что сможете справиться с любой трудностью, ведь так?

Словно чувствуя, что она находилась рядом с ними, что обнимала так нежно и шептада последние свои слова, родители девушки заплакали сильнее. Тела их мелко подрагивали, руки сжимали её фотографию, прижимая к сердцу цветной снимок и россыпь бисера лилась из глаз, оставляя мокрые капли на одежде.

— Я буду помнить о вас, даже когда пройду к самому концу моста. Потому мы обязательно встретимся в следующей жизни. Я обещаю вам, — увядая в окончательный раз, словно гиацинты, оставленные на ближайшей тумбочке, девушка попрощалась с ними, теперь уже решаясь поскорее пройти к миру вечного покоя для душ, терзавших себя всеми ужасными мыслями.

***

— Я провёл по мосту призрака, который доставил нам вчера проблемы, появившись в баре на камере, — доложил Сонхва мужчине.

Он стоял в небольшом кабинете жнеца, рассказывая в подробностях каждую деталь о новом призраке. Пожилой мужчина, удобно расположившись в мягком кресле за столом, внимательно вслушивался в каждое его слово, чтобы не упустить после ни малейшего кусочка во всём. На его лице заиграла довольная улыбка, ведь подчинённый успел устранить ошибку ещё до того, как главный офис по борьбе с озлобленными призраками прислал приспешнику весточку о задании.

— Молодец, — похвалил его жнец.

Сонхва поклонился, принимая похвалу от старшего.

— Главный офис сказал, что ты задержался ненадолго, — вспомнил он.

— Да, призрак попросила о встрече со своими родителями, прежде чем отправиться в путь.

— Ох, ты ведь знаешь таких призраков. Не отстанут же после, — покачав головой, сказал жнец, уже боясь о последствиях. — И почему они всегда так ведут себя? Можно же после воспользоваться услугой отдела снов и просто встретиться там с близкими.

— Не волнуйтесь. Я избираю случаи, когда можно помочь таким душам, — ответил ему загробный приспешник, склонив свою голову так, что растрёпанная прическа стала мешаться и щекотать лоб.

— Хорошо, можешь идти, — кивнул пожилой мужчина, давая подчинённому возможность отправиться к себе намного раньше и заняться собственными делами.

— Доброй ночи, — младший поклонился ему и вышел из кабинета, который забит был разными свёрнутыми бумагами, покоящимися на пыльных полках. Сонхва прошёл по просторному коридору, украшенному мраморными вырезками и древними надписями о различных достижениях жнецов смерти или божеств. Не став обращать на них внимания, он двинулся в направлении к небольшому лифту. Приспешники, направляющиеся в обратную сторону от Сонхва, завидев мужчину, поклонились ему. Он ответил таким же вежливым поклоном и зашёл в место с изысканным чугунным литьём.

Как только он очутился там, небольшое количество рабочих из администрации загробного мира зашло, толкая парня к самой стенке и вжимая настолько, что у него не было возможности вдохнуть воздух. Сонхва не любил, когда к нему прикасались или вовсе заставляли чувствовать себя крайне неприятно от излишней близости.

— Слышали ли вы о том, что господин Пак Сонхва дал проститься умершей душе с родными, вместо того, чтобы вовремя провести её по мосту? Да и к тому же таким, как он, разве не убивать только нужно? — спросил у своего товарища один из сотрудников, даже не замечая того, что сам хозяин пустоты находится позади них.

— Ох, это ведь запретно. А если бы и душа после сбежала или переместилась в тело другого человека? — поддержал его пламенное обсуждение второй.

— Сколько бы проблем нам пришлось бы разгребать после таких последствий, — фыркнул первый, — а сам-то он, небось, хочет ещё на несколько лет остаться приспешником и заниматься грязной работой. Вот и всё равно ему на такое.

Сонхва поджал свои губы, но отвечать мужчинам не стал.

— Помните же, как в первое время он размахивал мечом и клялся убить нас? — рассмеялся второй, у которого усы двигались вместе с каждым звуком, вышедшим изо рта. — Не хотел сокрушать каких-то призраков.

— Забавно было смотреть на то, как он сходил с ума. Печально, что таким же жалостливым остался спустя столько времени.

Уголки уст приспешника остались неподвижными, а длинные пальцы крепче сжали в руках рукоять меча, коим он и в давнее время указывал в сердца всех сотрудников проклятого места, обещая изрезать их органы, если те не остановятся обрекать его на убийство. Первой его жертвой была девушка, которую он любил до весеннего океана в груди. Призраком явилась она к обезумевшему юному парню, хватая его за оледеневшие руки, обнимая и горько плача, шепча о вечной любви. Только сотрудникам загробного мира совсем не нравилась такая картина, потому, посчитав её озлобленной, они велели Сонхва воткнуть остриё меча в самую её грудь, заставив хрип сорваться с розоватых губ первой влюблённости, кровь капать на одеяние господина и раствориться после прямо на глазах его.

Потому он и кричал до сорванного голоса, умоляя их не поступать так с ней, а дать ему самому провести её через мост.

Только тем уши равнодушие заложило, так божества, гадко усмехаясь, разожгли пламя безразличия юноши к таким существам, как они. Ведь, связав тому руки и ноги, те заставили его со слезами на глазах уничтожить ту, ради которой он готов был перевернуть весь мир. Обрекли душу Сонхва на увядание прекрасного времени года, что расцветало и благоухало вместе с ней. Теперь он, очерчивая взглядом каждую их омерзительную эмоцию, проскакивающую на лице, лишь думал о том, как смердели их личности прямо перед множеством созданий в этом лифте. Он опустил взгляд на свои туфли, продолжая ожидать момента, когда они покинут место.

— Божества никогда не дадут ему свободы, потому что он истинно не желает её, — качая головой, проговорил второй мужчина, — если бы желал, дал бы вновь какому-то призраку притянуть к себе его жалость? Или он настолько наивен?

— Наверное, так и не понял, что за такие услуги его никто не похвалит. Только пару лет к своему наказанию прибавляет.

Множество глаз направлялись в сторону загробного приспешника, дожидаясь того момента, когда он скажет им что-либо в ответ, опровергнет все слова и развеет тот туман, что облачился вокруг его образа. Но Сонхва ничего не делал, оставаясь невозмутимым, словно и вовсе не слышал всех омерзительных слов в свою сторону. Он не тот, кто стал бы тратить последние крупинки своих чувств на таких, как они. Двое вышли из лифта вместе с остальными коллегами. Осталась только пожилая женщина и молодые девушки, которые не прекращали щебетать, подобно птицам, о разных событиях в отделе снов, в коем и исполняли свои обязанности. Для самого Сонхва он был проводником между умершими и людьми, соединяющим сердца вторя мосту. Сны могли дать возможность увидеть того, по кому тосковало и изнывало всё внутри, и могли исполнить желание провести время с теми людьми, которых уже не будет рядом. Потому он и грезил порой тем, как увидит свою первую влюблённость, как обнимет Чхве Сана и попросит прощения у родителей. Которые в день смерти лишь волновались о нём, не алча несчастья.

Мечтания его звёздами рассыпались по груди, а с восходом солнца реальности исчезали. Он останется в своём обличии, не имея и шанса на то, чтобы вновь попробовать яркий вкус счастья.

Когда он вышел из большого здания, ночь уже обволакивала город. Мерцающие огоньки искрили на тёмном полотне, лунные зайчики касались верхушек небоскрёбов, отсвечивая в панорамных окнах, а сама луна светила над ним так волшебно, что он, как и в день празднования фестиваля, засмотрелся на неё. Хозяин пустоты не мог скрыть восхищения перед той, что была одинока, как и он, но поражала могуществом своим перед смертными, которые, подобно Сонхва, смотрели на неё.

Хлопья снега медленно парили в воздухе, вторя вишнёвым лепесткам весной, что улицы украшали своим великолепием. Ветром, словно волнами, они разлетались по дорогам и оседали после на поверхности земли. И несколько из них приземлились на руку приспешника, в которой он держал свой меч, растворяясь сразу же от прикосновения с горячей кожей. Проходя через множество ресторанчиков, набитых людьми, которые праздновать холодный вечер в компании корейского алкоголя решили, взгляд мужчины зацепился за растение. Зелёный росток, пытающийся пробиться сквозь холода и вырасти в цветок, как и в день фестиваля, манил его к себе. Будто он подзывал к себе Сонхва, намереваясь раскрыть каждую яркую окраску своих лепестков, что вытянуться могли бы, стоило ему только подойти.

Затем взор его карих глаз скользнул от ростка к обладательнице этого растения и замер на несколько мгновений. Лицо её было таким же, как несколько лет назад, тёмные волосы от пота спутывались на лбу, а руки в резиновых перчатках вымывали тарелки. Сидела она перед железным тазом на маленьком стульчике, съёживаясь от холода, что залезал прямо под кожу и заставлял мурашками покрываться, челюсть дрожать от мороза. И даже куртка с большими жирными пятнами не спасала хрупкое тело от суровости зимы. Взгляд её таким же стеклянным казался для Сонхва, как и в то время, когда он совсем давно лицезрел все краски её жизни. Так произошло и в их вторую встречу: начальник девушки гневно схватил её за волосы, заставив вскрикнуть от боли. Мужчина потянул слабое создание к выходу из своего заведения, выкидывая девушку, словно мусор.

— Паршивка, как смела жаловаться, что деньги не выплачиваем? — орал он на неё, вторя дикому животному и злостью вымещая весь свой гнев: он толкал её, следы от ударов оставлял на плечах и личике миловидном, бранил.

— Аджосси, вы обещали, что заплатите за последние четыре месяца, — произнесла она, жалобно смотря на мужчину, — я ведь выполняла все свои обязанности, так почему же вы поступаете так со мной?

— Проваливай, наглая девчонка, — шипел он на неё, не желая и видеть, как омерзительные слёзы льются из глаз наивной работницы, — чтобы ноги твоей здесь не видел.

— Аджосси, вы обещали, — она руками трясущимися хваталась за его ноги, не давая тому покинуть её с опустошёнными надеждами, — я ведь так упорно работала всё это время. Вы же знаете об этом, — несправедливость действий старшего хоть и терзала её душу, хоть и в очередной раз топтала, пройдясь острыми шипами по её лёгким, по горлу, образуя в них дыры печали, но она продолжала на коленях перед ним ползти, выпрашивая мелкие гроши на пропитание.

— Такой сиротке без образования, как тебе, никто выплачивать не будет. Запомни это! — он отшвырнул её от себя, заставляя больно удариться о каменные сооружения. — Стоит только посмотреть на тебя, как тошно становится, — в последний раз оставив на ней взгляд, полный презрения, он вернулся обратно в заведение.

Сонхва ладони сжимал и разжимал, раздумывая о том, стоит ли подходить ему к ней. Стоит ли вмешаться в судьбу человеческую и обрести себя на большие годы страданий. Стоит ли пройти мимо той, слёзы которой жемчужинами непрекращающимися опадали на сырую поверхность земли и грязную одежду. И, не найдя в себе силы пройти мимо неё, сжавшуюся в крохотный комочек от грусти и трясущуюся от рыданий, Сонхва остановился прямо перед ней.

Он присел прямо перед ней, пачкая одежду в мокрой от снега земле, большими пальцами нежно стирая слёзы с осунувшихся щёк и смотря глубоко в её карие глаза, наполненные оттенками грусти. На её длинные ресницы и шею, покрытую красными и лиловыми следами ударов, что бутонами расцветали каждый день. Он не скрывал в себе мыслей о том, что сомневаться не стоило, нужно было помочь.

— Опасно вам приближаться к душам смертным, — промолвила она, пристально смотря на изящное лицо хозяина пустоты, — вторгаться в их судьбы и утешать своими жестами.

— Откуда же вы знаете? — взор его скользил по девушке немного удивлённо, ведь совсем он не ожидал слышать слов дальнейших:

— Я божество, создавшее вас — цветков, которые живут в этом сказочном мире, и тех, что в глубинах.