Episode 21
Когда этот же рабочий день Ани подошёл к концу, она быстро собрала свои вещи и попрощалась с коллегами. Выйдя из здания редакции, она увидела знакомую чёрную иномарку, за рулём которой сидел Тима, а рядом с ним, на пассажирском сиденье, Вова Нестеренко — тридцатилетний друг Тимофея.
— Ну что, малая, готова? — Тима улыбнулся, его взгляд скользнул по Ане, замечая лёгкую усталость в её глазах, но и что-то более глубокое, чем просто утомление.
— Готова, — Аня подошла к машине, открыла заднюю дверь и села, бросив сумочку на колени. — Привет, Вов.
— Привет, — Вова кивнул ей, его обычно скептическое выражение лица чуть смягчилось, уловив её настроение, но он особо не акцентировал на этом внимание. Этот мужчина был не любителем общения с сестрой Тимы по разным причинам.
— Тим, можешь завезти меня в кафе? Хочу с Викой встретиться, — Аня вздохнула, пристёгиваясь. Её плечи слегка опустились.
Тима тут же нахмурился, его защитный инстинкт сработал. Он повернулся к ней, его голубые глаза были полны беспокойства.
— В кафе? А домой? Ты же устала, Ань. Я же вижу, что ты еле держишься. И что за кафе? Почему не дома?
— Я не хочу сейчас домой, Тим. Вика точно там. Это кафе «Троицкий Мост», где она работает, — Аня посмотрела на брата с мольбой.
Тима тяжело вздохнул, его челюсть напряглась.
— Это про того миллиардера поговорить с ней хочешь? Или про работу? — он не мог скрыть раздражения, но его беспокойство за сестру было сильнее. — Ладно, — он сдался, видя её серьёзное лицо. — Только не задерживайся допоздна. И позвони мне, как закончишь. Я за тобой заеду.
— Да уж, женщины, — Вова хмыкнул, покачивая головой. — Всегда им нужно «выговориться». А мы, мужики, что? Сами с собой разговариваем.
— Вова, не начинай, — Аня слабо улыбнулась, но была благодарна за то, что Тима согласился. — Спасибо, Тим. Я позвоню, обещаю.
Тима завёл машину и направился к кафе. Поездка заняла около пятнадцати минут. В салоне повисла тишина, нарушаемая лишь шумом мотора и редкими вздохами Ани. Тима иногда поглядывал на неё в зеркало заднего вида, его брови были слегка нахмурены.
— Ты точно в порядке, малая? — спросил он, когда они уже подъезжали к кафе. — Ты какая-то бледная.
— Всё будет хорошо, Тим. Просто… нужно поговорить, — Аня попыталась улыбнуться, но улыбка вышла натянутой.
Когда они подъехали, Аня увидела Вику, которая уже ждала её у входа, попивая что-то из стаканчика.
— Спасибо, Тим. Увидимся, Вова, — Аня быстро вышла из машины, помахав им рукой.
— Позвони, как закончишь! И если что-то случится, сразу звони мне, поняла? — крикнул Тима ей вслед, прежде чем отъехать, его голос был полон нескрываемой тревоги. — Я серьёзно, Ань!
Аня подошла к Вике, которая тут же обняла её.
— Наконец-то! Я уж думала, ты не приедешь, — Вика внимательно посмотрела на подругу, её острый взгляд уловил тревогу в карих глазах Ани. — Пойдём отдохнём за чашечкой кофе.
— Привет, Вик, — Аня слабо улыбнулась, прижимаясь к подруге.
Они зашли в уютное кафе, нашли свободный столик в углу и сели. Вика тут же принесла Ане её любимый какао.
— Ну, выкладывай. Что там у тебя? — Вика отпила свой холодный коктейль, но её взгляд был полон участия. — Я новости смотрю и читаю. Я просто в шоке от происходящего в городе дерьма.
— Не знаю даже, с чего начать, — Аня сделала глоток какао, чувствуя, как тепло разливается по телу, но тревога не отступала. — Всё так… запутано.
— Начинай с главного, — Вика взяла подругу за руку, пытаясь передать свою поддержку.
— Помнишь, я тебе рассказывала про Серёжу Разумовского? — Аня посмотрела на Вику, в её глазах были искорки беспокойства.
— Ну, миллиардер, создатель «Vmeste». Тот, с которым ты в галерее встретилась, а потом стала общаться. Что с ним? Он тебе что-то сделал? Накосячил, как и все мужчины? — Вика тут же напряглась, её голос стал жёстче.
— Нет, нет, что ты! Он… он очень хороший человек, но немного необычный, не такой, как все.
— «Необычный» в хорошем смысле? — Вика нахмурилась, её скептицизм боролся с беспокойством за подругу.
— Вполне, — Аня неловко улыбнулась и более-менее расслабленно выдохнула. — Но он дал мне информацию, очень важную информацию для папы. Помог. Я чувствую, что ему очень тяжело, он такой одинокий.
Вика задумалась, постукивая пальцами по столу.
— Помог, говоришь? Ну, это уже интересно. Но Ань, ты должна быть осторожна. Если он такой… необычный, то это опасно. Ты же не хочешь вляпаться во что-то серьёзное? А то, что он одинокий… ну, это не твоя проблема, дорогая. Ты не можешь спасти всех.
— Я знаю, — Аня тяжело вздохнула, её взгляд устремился в окно. — Но мне так его жаль.
— А твой папа знает, откуда такая важная информация оказалась у тебя?
— Папа знает, что это от Серёжи. Но я попросила его не раскрывать имя. И не втягивать его. Он такой уязвимый, Вик. Он из детского дома, потерял друга. Я не могу его подставить, но я чувствую себя виноватой, что не могу рассказать Кириллу и остальным про эту информацию, хотя это по работе.
— Ох, Анька… — Вика обняла подругу, крепко прижимая к себе. — Это всё очень серьёзно. И ты не виновата. Ты просто пытаешься поступить правильно. Это тяжело, но ты не одна. Я рядом, как и твоя семья. И если тебе нужно просто поговорить, даже без деталей, просто о том, что тебе плохо — я всегда выслушаю. Я не буду лезть, если ты не хочешь. Но будь осторожна, пожалуйста.
Аня прижалась к подруге, чувствуя, как часть напряжения отступила. Даже простое понимание, без раскрытия всех секретов, было для неё огромным облегчением.
***
После той встречи с Москвиным Лера и Артём, полные надежд, решили дать своим скрытым устройствам поработать целую неделю. Они верили, что за это время жучки соберут неопровержимые доказательства, а камеры зафиксируют то, что олигарх так тщательно скрывал. В течение этой недели Лера и Артём не сидели сложа руки. Они предприняли ещё несколько попыток встретиться с Москвиным, используя самые разные предлоги: то предлагали написать хвалебную статью о его благотворительной деятельности, то выражали восхищение его коллекцией редких автомобилей. Москвин, польщённый таким вниманием, принимал их, но оставался крайне осторожным. Каждый раз журналисты возвращались в редакцию с минимальным количеством полезной информации, сталкиваясь с его непробиваемой вежливостью и показной открытостью. Казалось, он был призраком, не оставляющим следов.
— Это просто немыслимо! — Лера раздражённо хлопнула ладонью по столу, когда они в очередной раз вернулись ни с чем. — Ни единой зацепки! Он словно знал, что мы там.
— Или наши устройства просто не работают, — Артём хмыкнул, его лицо было мрачным. — Но Катя же их проверяла. Она же гений в этом деле.
— Вот именно, — Лера прищурилась, её взгляд скользнул к столу Кати, которая в этот момент была погружена в свои коды. — Слишком уж чисто. Слишком уж идеально. Не кажется ли тебе, Тёма, что это… подозрительно?
Артём задумался, его брови сошлись на переносице. Мысль о саботаже, да ещё и со стороны коллеги, была неприятной, но логичной.
— Ты думаешь… Катя? Но зачем ей это?
— Деньги, Тёма. Или угрозы. У всех есть свои слабости, — Лера пожала плечами, но в её голосе звучала неприкрытая тревога. — Мы должны быть осторожны. И проверить всё ещё раз. Сами.
Первым делом Катя, под предлогом проверки системной безопасности после недавних угроз, получила доступ к данным, которые должны были поступать с жучков, установленных Лерой и Артёмом в клубе Москвина. Её пальцы, обычно порхающие по клавиатуре с виртуозной лёгкостью, теперь дрожали. Она не могла просто отключить их — это вызвало бы подозрения. Вместо этого Катя разработала сложную схему: она создала «белый шум» в аудиопотоке, который делал записи неразборчивыми, и настроила камеры так, чтобы они периодически зависали или фокусировались на незначительных деталях, создавая иллюзию технических сбоев. Она даже внедрила несколько ложных «артефактов» в видео, чтобы, если кто-то начнёт копать глубже, это выглядело как обычные помехи.
В течение недели Катя старалась держаться отстранённо. Когда Аня, с её неиссякаемым оптимизмом, подходила к ней, чтобы поделиться идеями или просто поболтать, Катя отвечала коротко, иногда даже резко.
— Кать, ты какая-то… не в духе сегодня, — как-то раз заметила Аня, её карие глаза были полны беспокойства. — Всё хорошо?
Катя лишь отмахнулась, не поднимая взгляда от монитора.
— Всё отлично, Ань. Просто много работы. И эти новые протоколы безопасности… голова кругом.
Она чувствовала, как Аня смотрит на неё с сочувствием, и это лишь усиливало её вину. Ей хотелось крикнуть: «Держись от меня подальше, Аня! Я опасна!» Но она не могла.
С Лерой и Артёмом Катя вела себя как обычно, но с лёгким оттенком «технической усталости». Когда они приходили к ней с жалобами на глючащие камеры и фонящие рекордеры, Катя с серьёзным лицом проверяла их отчёты.
— Да, ребята, я вижу, — говорила она, постукивая пальцами по экрану. — Похоже, там очень сильные помехи. Или, возможно, Москвин использует какие-то глушилки. Я попробую усилить сигнал, но не могу гарантировать результат. Это очень сложная система.
Она даже предложила «оптимизировать» их устройства, чтобы «улучшить качество» записи, но на самом деле лишь укрепила свои механизмы саботажа. Артём, доверяя её гениальности, лишь кивал, а Лера, хоть и циничная, не могла найти в её словах подвоха.
Кирилл Соколов, с его пронзительным взглядом, иногда задерживался на Кате, но она умело прятала свои эмоции за маской профессиональной сосредоточенности. Она работала усерднее обычного, создавая видимость полной отдачи делу, чтобы не вызвать подозрений. Но каждый вечер, возвращаясь домой, она чувствовала себя опустошённой. Её талант, её гордость теперь использовались против тех, кого она уважала.
Она знала, что Айра следил за ней. Несколько раз ей приходили анонимные сообщения с короткими, но зловещими напоминаниями: «Ты сделала правильный выбор, Катерина. Не разочаровывай меня». Эти слова, словно ледяные иглы, пронзали её, не давая забыть о сделке с дьяволом.
К концу недели Катя чувствовала себя загнанной в угол. Она видела, как коллеги, несмотря на неудачи с Москвиным, не сдавались, их решимость лишь крепла. И она понимала, что не могла больше молчать. Каждое утро, приходя на работу, она чувствовала себя чужой, словно носила невидимую маску, скрывающую её отчаяние. Она избегала взглядов коллег, особенно Ани, чья искренняя доброта казалась ей невыносимой. Она знала, что предала их, но не видела другого выхода. В её душе боролись страх и отчаяние, но она продолжала играть свою роль, надеясь, что когда-нибудь правда выйдет наружу и её жертва не будет напрасной. Она даже начала писать свою исповедь на телефоне, словно пытаясь облегчить душу, зафиксировать свою правду, прежде чем она исчезнет навсегда.
***
На следующее утро в редакции «Стоп-новости» царила атмосфера напряжённого ожидания. Лера и Артём выглядели уставшими, но полными решимости. Они сразу же направились к своим компьютерам, чтобы просмотреть записи с камер и рекордеров, с активирования которых прошла неделя. Катя, которая должна была быть на месте, отсутствовала, и её стол был пуст.
— Ну что, Тёма, есть что-нибудь? — Лера, нетерпеливо постукивая пальцами по столу, спросила Артёма, который уже подключил свой смартфон к компьютеру. В её голосе звучала смесь надежды и цинизма.
Артём нахмурился, просматривая файлы. Его обычно весёлое лицо стало серьёзным.
— Моя пуговица-камера… кажется, записала только крупный план моего галстука. Или, может, я слишком активно жестикулировал, и она просто отвалилась в самый ответственный момент, запечатлев лишь пыльный пол. Вот, смотри, — он повернул экран, показывая Лере мутное, трясущееся изображение, на котором действительно был виден только фрагмент его пиджака и пола. — А брошь твоя?
Лера раздражённо фыркнула, вытаскивая из сумочки элегантную брошь.
— Моя брошь-рекордер? О, она прекрасно записала… фоновую музыку и пьяные возгласы. Кажется, я забыла, что в клубах бывает громко. Или, может, Москвин так громко хвастался, что заглушил все остальные звуки, — она бросила брошь на стол с таким видом, будто это был бесполезный кусок металла. — Ничего полезного. Ни единого слова о его связях, ни намёка на Айру Гейнса.
— А жучок? Тот, что ты под стол прикрепил? — Лера посмотрела на Артёма, её глаза сузились.
Артём быстро проверил подключение к удалённому серверу.
— Жучок вообще не передаёт сигнал. Кажется, его заглушили. Или… — он замолчал, его взгляд стал задумчивым. — Или он был неисправен.
В этот момент Аня, которая только что пришла на работу, услышала их разговор. Она подошла к их столам, её сердце сжалось от тревоги.
— Что случилось? Вы ничего не нашли? — спросила она, её голос был тихим, но полным беспокойства.
— Ничего, Ань, — Лера махнула рукой. — Пустая трата времени. Кажется, Москвин оказался хитрее, чем мы думали. Или… — она посмотрела на пустой стол Кати. — Где Катя, кстати? Она же должна была быть здесь с самого утра.
Аня огляделась. Стол Кати действительно был пуст, но на краю стола, под стопкой бумаг, что-то блеснуло. Аня подошла ближе и увидела телефон Кати. Он лежал экраном вниз и, казалось, был выключен.
— Катя оставила свой рабочий телефон, — Аня подняла его, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Это было очень странно. Катя никогда не расставалась со своим рабочим телефоном. — И её нет.
Лера и Артём переглянулись, их лица стали серьёзными. Отсутствие Кати и неработающие устройства — это было слишком много совпадений.
— Это уже не смешно, — прошептал Артём, его голос был напряжённым. — Катя никогда не оставляет свой телефон. И она должна была проверить все наши записи.
Аня посмотрела на телефон Кати в своей руке, её карие глаза были полны тревоги. Что случилось с Катей? И почему все их устройства оказались бесполезны?
— Попробуй позвонить на её основной телефон, Ань, — предложила Лера, её голос был необычно тихим. — Может, она просто вышла куда-то.
Аня кивнула и набрала номер Кати. Гудки шли долго, но никто не отвечал. Затем звонок перешёл на голосовую почту.
— Не отвечает, — Аня опустила телефон, её сердце сжалось. — Может, у неё что-то случилось?
— Или она просто не хочет отвечать, — цинично добавила Лера, но в её глазах читалось беспокойство. — Но оставить телефон… Это на неё не похоже.
Аня, не слушая Леру, начала просматривать телефон Кати. Она искала контакты, чтобы позвонить кому-то из её близких, но вдруг её взгляд зацепился за странную иконку на рабочем столе — приложение с изображением замка, которое она раньше не видела. Оно было недавно открыто.
— Что это? — прошептала Аня, показывая телефон Лере и Артёму. — Катя никогда не ставила такие приложения.
Артём взял телефон, его пальцы быстро пробежались по экрану.
— Зашифрованное приложение. И оно было открыто совсем недавно. Катя, видимо, что-то хотела нам показать. Или оставить.
Он попытался открыть его, но приложение требовало пароль.
— Чёрт, — выругался Артём. — Катя всегда ставила сложные пароли.
— Подожди, — Аня прищурилась, вспоминая Катю. — Она же помешана на датах. Может, это какая-то дата? Или… — её взгляд упал на календарь на стене, где красным кружком была обведена дата их первой встречи с Москвиным. — Попробуй дату открытия клуба Москвина.
Артём быстро ввёл дату. Приложение щёлкнуло, и экран засветился. Перед ними открылся не просто чат, а подробный, зашифрованный лог переписки и голосовых сообщений, а также текстовый файл, озаглавленный «Исповедь».
— Что это? — Лера подалась вперёд, её глаза расширились.
Артём начал читать вслух, его голос дрожал от шока:
— «Я знаю о каждом вашем шаге, о каждой строчке кода, которую вы писали, и о каждом вашем страхе. Вы же не хотите, чтобы ваши коллеги узнали, что вы не так уж и безупречны, как кажетесь? Или чтобы ваши уязвимости стали достоянием общественности?» — голос Артёма стал ниже, когда он прочитал прямую угрозу от неизвестного номера, который был подписан как «А.Г.». — «Для начала — чтобы расследование по Москвину зашло в тупик. Скрытая камера, которую вы установите в его клубе, должна быть… неисправна. И так, чтобы это выглядело как случайность».
Лера тихо выругалась, прикрыв рот рукой.
— Это Айра Гейнс, — прошептала она. — Он заставил Катю саботировать наши устройства.
Аня, бледная как полотно, взяла телефон и начала читать текстовый файл. Её глаза быстро скользили по строчкам, и с каждым словом её лицо становилось всё мрачнее.
— «Я не могла иначе. Он угрожал мне, моей семье, моей карьере. Он знал о моих цифровых следах, о каждой моей ошибке. Он сказал, что „Стоп-новости“ обречены, и что я должна выбрать сторону. Я выбрала выживание. Он заставил меня сломать камеры, заглушить жучок. Клуб Москвина — это не просто клуб. Это прикрытие для отмывания денег для Айры Гейнса. Он использует его для финансирования своей возвращающейся банды. И он планирует что-то большое. Что-то, что затронет весь город. Я не знаю, что делать. Я предала вас всех. Простите меня».
В редакции повисла мёртвая тишина. Слова Кати, её отчаянная исповедь, эхом отдавались в воздухе. Лера и Артём смотрели на Аню, их лица выражали смесь шока, гнева и глубокой печали.
— Катя… — прошептала Аня, её голос был полон боли. — Она не предала нас. Её заставили.
— Значит, Москвин не просто связан с Айрой Гейнсом, он его финансирует, — Артём сжал кулаки. — И он знал о наших камерах.
— И он угрожал Кате, — Лера подняла взгляд, её тёмно-зелёные глаза горели яростью. — Мы должны немедленно сообщить Кириллу. Это не просто саботаж. Это прямое доказательство.
Аня кивнула, её взгляд был полон решимости. Она быстро набрала номер Кирилла Соколова.
— Кирилл Иванович, — её голос был твёрдым, несмотря на внутреннюю дрожь. — У нас есть крайне важная информация. И она касается Кати.
Кирилл Иванович Соколов, услышав тревожный тон Ани, мгновенно почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он отложил телефон, который держал в руке, и, не говоря ни слова, быстро вышел из кабинета. Его взгляд, обычно холодный и отстранённый, теперь был полон предчувствия беды. Он увидел Аню, Леру и Артёма, столпившихся у стола Кати, их лица были бледны, а глаза полны шока.
— Что случилось? — спросил Кирилл, его голос был низким и властным, но в нём проскользнула нотка тревоги.
Аня протянула ему телефон Кати, на экране которого всё ещё был открыт файл с её исповедью. Кирилл взял его, его глаза быстро пробежались по строчкам. С каждым словом его лицо становилось всё мрачнее, а челюсть напрягалась.
— Где она? — прошептал он, его голос был едва слышен.
— Мы не знаем, Кирилл Иванович, — ответила Лера, пожимая плечами. — Она оставила свой рабочий телефон здесь. Мы звонили на основной, но она не отвечает.
Кирилл почувствовал, как в нём закипает ярость. Он сжал телефон Кати в руке, его костяшки побелели.
— Мы немедленно свяжемся с полицией. С полковником Майоровым. Сообщим ему всё. И пусть они немедленно начинают поиски Катерины Леоновой.
Артём тут же достал свой телефон, чтобы набрать номер Александра. В этот момент в редакции раздался тревожный, пронзительный возглас. Это был Рома, который только что пришёл на работу и, проходя мимо окна, увидел что-то ужасное, нечто, что заставило его кровь стынуть в жилах. Его мир, ещё недавно полный идеалистических представлений о благородной профессии, рухнул в одно мгновение.
Ужас смешался с чувством полной беспомощности, словно он оказался в кошмаре, из которого не мог проснуться.
— Там… там Катя! — закричал Рома, его голос был полон чистого, невыносимого ужаса, разрывая утреннюю тишину офиса. — На улице!
Все, словно по команде, бросились к окну. Внизу, на холодном, сером асфальте, лежала Катя. Её рыжие волосы, обычно аккуратно собранные, разметались по земле, словно огненный ореол, а глаза были широко распахнуты, устремлённые в пустоту, в бездонное петербургское небо, которое, казалось, плакало вместе с ними. Рядом с ней, словно зловещая визитная карточка, лежала небольшая записка, придавленная камнем, тяжёлым, как их внезапно обрушившаяся вина.
Катя Леонова, обычно такая невозмутимая и сосредоточенная в мире кодов и цифр, оказалась в ловушке, из которой не было выхода. Когда угрозы Айры Гейнса обрушились на неё, они были не просто словами — это был ледяной укол прямо в сердце, удар по самому дорогому: её семье, её карьере, её тщательно выстроенному миру. Он знал о каждом её цифровом следе, о каждой ошибке, о каждой уязвимости. Выбор был жестоким и безальтернативным: либо она саботирует работу коллег, либо пострадают те, кого она любила, и всё, что она ценила.
В тот момент, когда она вынуждена была сломать камеры, заглушить жучок, её руки дрожали не от страха за себя, а от глубокого, всепоглощающего отчаяния. Каждое нажатие клавиши, каждый неверный шаг в её собственной системе, который должен был выглядеть как случайность, отдавался острой, невыносимой болью в груди. Она чувствовала себя предательницей, марионеткой в руках безжалостного кукловода. Вина обжигала её, смешиваясь с безысходностью. Она, Катя, которая всегда стремилась к порядку и логике, теперь была вынуждена разрушать, лгать, ставить под удар тех, кто ей доверял.
Её исповедь, оставленная на телефоне, была криком души, последней попыткой облегчить невыносимое бремя. В этих словах была вся глубина её отчаяния, её сожаления, её понимания того, что она сделала. Она не хотела этого, но была вынуждена. Её сердце разрывалось от боли, зная, что она стала инструментом в чужой грязной игре, и что её коллеги, возможно, никогда не поймут истинных причин её поступка. Она чувствовала себя одинокой и сломленной, но даже в этом отчаянии она нашла силы оставить послание, надеясь, что правда всё же выйдет наружу. Что её жертва не будет напрасной.
Кирилл, бледный как полотно, с лицом, искажённым от шока и ярости, быстро спустился вниз. Он подошёл к Кате, его сердце сжималось от боли и невыносимого гнева. Он поднял записку. На ней было написано одно слово, выведенное каллиграфическим почерком: «Выбор». Слово, которое теперь звучало как эпитафия.
— Айра Гейнс, — проговорил Кирилл, его голос был полон холодной, стальной решимости, но в нём проскользнула и нотка глубокой, невыносимой боли. — Он убил её. Он убил её, чтобы сломить нас.
***
Кирилл, сжимая в руке записку, немедленно связался с Александром Майоровым. Голос его был твёрд, но в нём чувствовалась глубокая боль и ярость.
— Александр Владимирович, — начал Кирилл, его голос был лишён обычных формальностей. — У нас ужасные новости. Катя Леонова мертва. Её убили. И это дело рук Айры Гейнса.
На другом конце провода Александр замолчал. Он знал Катю, видел её в редакции, когда приходил к Ане. Эта новость, словно удар под дых, выбила из него весь воздух.
— Что? — голос Александра был полон шока и гнева. — Вы уверены?
— Более чем. Она оставила нам доказательства. Зашифрованную исповедь на своём телефоне. Айра Гейнс угрожал ей, заставил саботировать наше расследование по Москвину. И он убил её, чтобы заставить нас замолчать. У нас есть её записи, её слова. Имя Москвина там фигурирует как ключевое звено в финансировании банды Айры Гейнса. Он отмывает деньги через свои клубы и бордели.
Александр слушал, его лицо становилось всё мрачнее. Он сжал кулаки, его глаза горели праведным гневом.
— Я понял, Кирилл Иванович. Это прямое доказательство. Мы немедленно займёмся этим делом.
***
Вячеслав Артёмович Москвин, наслаждаясь утренним кофе в своём роскошном особняке, просматривал новости. Его новый клуб процветал, а журналисты из «Стоп-новостей», казалось, затихли. Он довольно усмехнулся, чувствуя себя победителем. Айра Гейнс, должно быть, позаботился о них.
Внезапно в его кабинет ворвались люди в форме. Александр Майоров, с холодным, стальным взглядом, стоял во главе группы захвата.
— Вячеслав Артёмович Москвин, — произнёс Александр, его голос был твёрд и безапелляционен. — Вы арестованы по подозрению в финансировании преступной группировки Айры Гейнса, отмывании денег и препятствовании журналистской деятельности, повлекшем за собой смерть. У нас есть неопровержимые доказательства.
Москвин побледнел, его чашка с кофе выпала из рук, разбившись вдребезги. Его самодовольная ухмылка сползла с лица, сменившись шоком и ужасом.
— Что?! Какие доказательства? Это ошибка! Я ничего не знаю!
— Знаете, Вячеслав Артёмович, — Александр подошёл ближе, его взгляд был пронзительным. — Катерина Леонова позаботилась о том, чтобы мы всё узнали. И теперь вы ответите за всё.
Москвин попытался сопротивляться, но его тут же скрутили. Его крики и проклятия эхом отдавались в роскошном кабинете, но никто не слушал.
***
После ареста Москвина, когда ужасная правда о смерти Кати Леоновой стала известна, редакция «Стоп-новости» погрузилась в атмосферу глубокого шока и скорби. Воздух в офисе, обычно наполненный гулом голосов и стуком клавиатур, теперь казался тяжёлым и разреженным, пропитанным невысказанной болью и жгучей яростью. Каждый из них переживал это по-своему, но общая трагедия объединяла их в немом, но мощном порыве к отмщению.
Кирилл Соколов, чьё лицо обычно было непроницаемым, теперь казалось высеченным из камня. В его глазах горела жгучая смесь ярости и вины. Он бросил своих журналистов в самое пекло, и Катя заплатила за это своей жизнью. Его обычно холодное и расчётливое сердце сжималось от боли, но эта боль лишь усиливала его стальную решимость. Он поклялся отомстить за Катю и защитить оставшихся сотрудников. Теперь это было не просто дело, а личная война против Айры Гейнса и всех, кто стоял за ним. Его взгляд стал ещё более пронзительным, а каждое движение — отточенным и целенаправленным. Он был готов идти до конца, чего бы это ни стоило.
Лера Кудрявцева была в бешенстве. Смерть Кати, которую она, возможно, недооценивала, но уважала как коллегу, стала для неё личным оскорблением. Она чувствовала себя обманутой и преданной, но не Катей, а теми, кто заставил её это сделать. Её цинизм лишь усилился, но теперь он был направлен на конкретных врагов. В её тёмно-зелёных глазах горел холодный огонь мести, обещающий, что виновные заплатят за каждую слезу, за каждый страх Кати. «Они заплатят за это», — пронеслось в её голове, и эта мысль, словно стальной стержень, придавала ей сил.
Артём Миронов был потрясён. Он не мог поверить, что Катя, такая спокойная и сосредоточенная, могла стать жертвой. Чувство беспомощности и гнева переполняло его. Он винил себя за то, что не смог ничего записать, что их устройства оказались бесполезны. Теперь он был полон решимости исправить это. Его азарт, обычно направленный на поиск сенсаций, теперь превратился в жажду справедливости. Он был готов копать глубже, рисковать больше, чтобы Катя не умерла напрасно.
***
Вечер в редакции «Стоп-новости» был непривычно тихим. Лишь тусклый свет настольных ламп освещал ряды опустевших столов. Лера сидела за своим компьютером, её пальцы замерли над клавиатурой. На экране — недописанная статья о финансовых махинациях Москвина. Слова казались пустыми, бессмысленными. Рядом, на столе Кати, стояла маленькая ваза с единственной белой розой, которую принесла Аня. Лера не любила сентиментальность, но эта роза, словно немой укор, давила на неё.
Артём, до этого молча сидевший за своим столом, медленно подошёл к ней. В руке он держал две кружки с горячим чаем. Он поставил одну перед Лерой, её взгляд был устремлён в никуда.
— Чай с мятой, — тихо произнёс он, присаживаясь на край её стола. — Аня сказала, что помогает успокоиться.
Лера вздрогнула, словно очнувшись от глубокого сна. Она взяла кружку, её пальцы слегка дрожали. Тепло напитка приятно согрело ладони.
— Спасибо, Тёма, — её голос был хриплым, почти неслышным. — Я… я не могу поверить. Катя…
Артём кивнул, его обычно весёлое лицо было серьёзным. Он отпил чай, его взгляд скользнул по розе.
— Никто не может. Она не заслуживала этого.
Лера тяжело вздохнула, прикрыв глаза. Образ Кати, её сосредоточенное лицо, её тихая гениальность — всё это всплывало перед глазами.
— Я была с ней слишком резка. Я… не понимала. Думала, она просто отстранённая. А она боролась. Одна.
В её голосе проскользнула боль, которую она так тщательно скрывала. Артём осторожно положил руку ей на плечо.
— Мы все были. Мы все думали, что знаем её. Но она была сильнее, чем мы думали. И умнее. Её исповедь — это был её последний удар.
Лера открыла глаза, в них горел холодный огонь. Она сжала кулаки.
— Айра Гейнс. Он заплатит за это. За Катю. За всё.
— Заплатит, — твёрдо произнёс Артём. — И мы заставим его. Вместе.
Лера посмотрела на него, и в её глазах, обычно таких циничных, мелькнула искра благодарности. Она не была одна. Девушка кивнула, отпивая чай. Впервые за долгое время она почувствовала не только боль, но и новую, холодную решимость.
***
Вечерний воздух Петербурга, обычно такой свежий и прохладный, сегодня казался Ане тяжёлым и удушающим. Она сидела на балконе родительской квартиры, обхватив колени руками, и смотрела на мерцающие огни города, которые обычно приносили ей покой. Но сейчас они лишь усиливали ощущение внутренней пустоты. Её обычно сияющая улыбка померкла, а карие глаза, опухшие от слёз, были устремлены в никуда. Смерть Кати, её коллеги, которую она считала хорошим человеком, пошатнула её.
Это было так жестоко, так несправедливо, что её сердце сжималось от боли. Она чувствовала искреннюю скорбь за Катю, за её сломанную жизнь, за её отчаянную исповедь, которую она оставила. Аня видела в этом не предательство, а трагедию, и чувство вины обжигало её: могла ли она что-то сделать? Могла ли заметить? Почему не была внимательнее? В её душе бушевал внутренний конфликт: как примирить свою глубокую эмпатию и желание помочь Сергею, который, как она знала, был уязвим и одинок, с жестокой реальностью, где люди, подобные Айре Гейнсу, безжалостно убивали? Как ей теперь действовать, зная, что её обещание Серёже хранить его тайну может быть истолковано как сокрытие информации, когда на кону стояла справедливость за погибшую коллегу?
Несмотря на всю боль, в её душе зародилась новая, более глубокая решимость. Она не могла позволить, чтобы смерть Кати была напрасной. Она будет бороться за правду, но теперь с ещё большей осторожностью и скрытностью, понимая, что ставки невероятно высоки. Столкнувшись с тенью трагедии и нависшими угрозами, девушка не позволит мраку поглотить внутренний свет. Трагические события станут для неё не причиной для отчаяния, а мощным стимулом к активной борьбе.
Дверь на балкон тихо скрипнула, и Аня почувствовала мягкое прикосновение к плечу. Она вздрогнула, но тут же расслабилась, узнав родной запах. Мама присела рядом, обняв её.
— Анечка, доченька, — голос Виктории был мягким, полным материнской тревоги. — Я вижу, что тебе плохо. Я слышала новости про Катю… Это такая трагедия.
Аня глубоко вздохнула, пытаясь собраться с силами. Слова застревали в горле, но она знала, что должна выговориться.
— Мам… это ужасно. Просто ужасно, — её голос дрогнул, и по щекам покатились несколько слёз, которые она больше не могла сдерживать. — Всё так запутано, так несправедливо. Я чувствую себя такой беспомощной. Словно я что-то упустила, что могла бы сделать.
Виктория крепко обняла дочь, прижимая её к себе. Её сердце сжималось от боли и ужаса.
— Ох, моя бедная девочка… Какая несправедливость! Я не могу поверить, что такое происходит. Но ты не виновата, доченька. Ты хотела помочь, и ты делаешь всё, что в твоих силах. Ты не могла знать, что так произойдёт.
— Но я чувствую себя такой растерянной, мам, — Аня отстранилась, её взгляд был полон отчаяния. — На работе всё так сложно, и папа… у него тоже столько проблем. И этот человек, Серёжа. Он такой необычный. И мне кажется, ему тоже очень тяжело.
Виктория внимательно слушала, её лицо было полно сочувствия и понимания. Она погладила дочь по волосам.
— Я понимаю, моя хорошая. — Виктория взяла руки дочери в свои. — Ты не одна в этой борьбе. Твой отец сделает всё возможное, чтобы найти виновных. А ты… ты можешь бороться своим светом и добротой. Не позволяй этому злу поглотить тебя. На всё воля Божья, Анечка. И если ты будешь искать пути к восстановлению баланса, Бог поможет тебе. Твоя доброта, твоя искренность — это твоё оружие. И Серёжа, если он действительно такой, как ты чувствуешь, то, возможно, именно твоя вера в него сможет помочь ему. Но будь осторожна, доченька. Моё сердце за тебя не на месте.
Аня прижалась к маме, чувствуя, как её слова, наполненные верой и любовью, успокоили её. Она знала, что мама всегда будет рядом, и это давало ей силы.
***
Александр сидел в своём кабинете в полицейском участке, перебирая бумаги. На его лице читалась усталость, но в глазах горел огонёк удовлетворения. Дверь тихо скрипнула, и на пороге появился Тима, его взгляд был серьёзным, но в нём сквозило облегчение.
— Ну что, бать, одного убрали, — начал Тима, присаживаясь на стул напротив отца, его голос был чуть хриплым, но в нём чувствовалось облегчение. — Редакции теперь ничего не угрожает?
— Да, сынок, — Александр кивнул, откладывая документы на край стола. — Москвин арестован. Его связи с бандой Айры Гейнса и попытки давления на редакцию доказаны. Угроза «Стоп-новостям» нейтрализована. По крайней мере, эта угроза.
Тима удовлетворённо хмыкнул, но тут же нахмурился, его челюсть напряглась.
— А сам Айра? Он что, так и будет гулять на свободе? Или он тоже за решёткой? Неужели всё так просто?
— Нет, Айра Гейнс пока на свободе, — Александр тяжело вздохнул, его взгляд ушёл куда-то вдаль, словно он видел перед собой все сложности предстоящей борьбы. — Но теперь у нас есть чёткий путь. Информация, которую мы получили, позволила нам разорвать его связи с Москвиным и понять его структуру. Это был важный шаг. Теперь мы знаем, куда копать. И это уже немало.
— Значит, Анька в безопасности? — Тима подался вперёд, его голос стал ниже, почти рычащим, а голубые глаза сузились. — Этот Разумовский… Он что, святой теперь? Или просто удачно подвернулся? Я всё ещё не доверяю этим богачам. Они все одинаковые.
Александр посмотрел на сына, его взгляд был мягким, но твёрдым, полным мудрости и терпения.
— Аня в безопасности, Тима. И это главное. Сергей Разумовский предоставил нам очень ценную информацию, которая помогла нам во всём разобраться. Он не святой, но и не тот, кем ты его считаешь. Он человек со своей болью и своими принципами. И он помог, не требуя ничего взамен. Аня верит в него, и я ей доверяю. Иногда нужно просто верить, сынок.
— Верит… — Тима усмехнулся, но в его голосе не было прежней ярости, лишь лёгкий, глубоко укоренившийся скептицизм. — Анька у нас такая. Всегда во всех видит только хорошее. Но этот Разумовский… он какой-то странный. Слишком уж хороший, чтобы быть правдой.
Александр задумчиво погладил подбородок, вспоминая слова Ани о Сергее, о его ранимости, о его одиночестве.
— Жизнь сложна, Тима. И люди бывают сложными. Но иногда даже в самых запутанных ситуациях проявляется доброта. И это то, что мы должны ценить. Аня видит в нём что-то, что не видно другим. И это её право. Её вера.
— Ладно, бать, — Тима поднялся, его плечи расслабились, но в его глазах всё ещё читалась настороженность. — Главное, чтобы Анька была в порядке. А с этим Айрой Гейнсом… вы его поймаете, да? Вы же не оставите его на свободе?
— С Божьей помощью, Тима, — Александр кивнул, его голос был твёрд, а взгляд — полон непоколебимой веры. — Справедливость восторжествует. Всему своё время. И мы сделаем всё, что в наших силах.
Тима лишь хмыкнул, не разделяя отцовской веры в «своё время», но понимая, что сейчас главное — результат. И он был готов ждать этого результата, чтобы убедиться, что его сестра в полной безопасности.
— Ну, тогда я пойду. Анька, наверное, уже дома.
Александр улыбнулся сыну:
— Иди. И будь осторожен. Я тоже скоро приеду домой.
***
Просторная, но теперь кажущаяся немного пустой гостиная в квартире Марины Кудрявцевой была наполнена тишиной. На столе стояла недопитая чашка чая, а в воздухе витал лёгкий аромат дорогих духов и… чего-то неуловимо тревожного, несмотря на арест Москвина. Несколько дней назад здесь царила паника, теперь — лишь эхо.
Лера, одетая в строгие джинсы и кожаную куртку, стояла у окна, скрестив руки на груди. Её взгляд был устремлён на ночной Петербург, но мысли — далеко. Марина сидела на диване, её обычно безупречная осанка чуть ссутулилась, а в глазах читалась усталость и что-то похожее на раскаяние.
— Спасибо, что пришла, Лера, — голос Марины звучал тихо, почти неуверенно. — Я знаю, что ты не хотела.
Лера фыркнула, не оборачиваясь.
— А у меня был выбор? Ты же знаешь, что я не могу просто так оставить тебя, когда ты вляпываешься в очередное дерьмо.
Марина вздохнула, её плечи опустились.
— Я понимаю, что ты злишься. И имеешь на это полное право. Но я… я должна была с тобой поговорить.
Лера медленно обернулась, её тёмно-зелёные глаза подозрительно сузились.
— Поговорить? После того, как ты меня выгнала? После того, как ты назвала мою работу «пустой тратой времени» и «позором»? После всех трёх моих попыток достучаться до тебя и поговорить? Что изменилось, мам? То, что Москвина посадили? Или то, что ты сама чуть не оказалась в руках Чумного Доктора из-за своих «нечестных» делишек?
Марина вздрогнула при упоминании Чумного Доктора. Её лицо побледнело.
— Не говори так, Лера. Это… это было ужасно. Я была напугана. Очень напугана.
— Напугана? Ты? — Лера усмехнулась, но в её голосе не было злорадства, лишь горькая боль. — Ты всегда была такой сильной, такой бесстрашной. А теперь вдруг испугалась?
— Я не знала, что делать, — Марина подняла на дочь умоляющий взгляд. — Когда Москвин позвонил и сказал про снос редакции, про то, что ты там работаешь… Я поняла, что это не шутки. Он угрожал. И не только мне, но и тебе.
Лера подошла ближе, её взгляд стал пронзительным.
— И ты решила, что лучший способ защитить меня — это рассказать мне об угрозе, чтобы я сама разбиралась? Ты специально это сделала, да? Чтобы я пошла и копала?
Марина опустила взгляд, её голос стал ещё тише.
— Я… я знала, что ты не оставишь это просто так. Я знала, что ты умная. Что ты найдёшь способ. И я верила в тебя, Лера. Больше, чем в кого-либо. Я просто не могла… не могла сама. Я была в тупике. И я боялась. За себя. За тебя. За всё, что я строила.
Лера молчала несколько секунд, переваривая слова матери. Впервые за долгое время она видела в матери не только амбициозную бизнесвумен, но и уязвимую женщину.
— Ты могла просто попросить о помощи, мам. У меня. У полиции. А не играть в эти игры.
— Я знаю, — Марина подняла на неё глаза, полные слёз. — Я была не права. Я всегда думала, что деньги и власть — это всё. Что они защитят меня от всего. Но когда Москвин сказал, что вернётся «тот», под кем мы будем ходить… Я поняла, что всё это ничего не стоит. Мой бизнес, моя репутация… Всё это могло рухнуть в одночасье. И я не хотела, чтобы ты пострадала из-за меня.
— А я не хотела, чтобы ты пострадала из-за своего бизнеса, — Лера подошла к дивану и села рядом, но не слишком близко. — Я переживала за тебя, мам. Несмотря ни на что.
Марина протянула руку и осторожно коснулась руки дочери.
— Я знаю, Лера. И я очень сожалею о том, как я с тобой поступила. Обо всём. Я была ослеплена. Деньгами, успехом. Я забыла, что по-настоящему важно.
— Ты всегда считала мою работу пустой тратой времени, — голос Леры дрожал, но она не отдёргивала руку. — А теперь моя «пустая трата времени» спасла твою задницу.
Марина слабо улыбнулась сквозь слёзы.
— Да. Твоя «пустая трата времени» оказалась самой важной. Ты оказалась сильнее и мудрее меня, Лера. Я горжусь тобой. И я хочу, чтобы ты вернулась домой. Если ты захочешь.
Лера посмотрела на мать, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на надежду.
— Домой? Ты же не пускала меня.
— Я была дурой, — Марина крепко сжала её руку. — Я боялась, что твои «неправильные взгляды» разрушат мою репутацию. Но теперь я понимаю, что репутация — это ничто, когда ты можешь потерять самое дорогое. Я хочу, чтобы ты была рядом, Лера. Я хочу, чтобы мы снова стали семьёй.
Лера тяжело вздохнула, но в её глазах уже не было прежней жёсткости.
— Я не знаю, мам. Это не так просто. Столько всего произошло.
— Я знаю, — Марина кивнула, её голос был полон искренности. — Но я готова меняться. Готова слушать тебя. Готова быть мамой. По-настоящему. Пожалуйста, дай мне шанс.
Лера смотрела на мать, затем на свои руки. В её душе боролись старые обиды и новое, хрупкое желание простить.
— Хорошо, мам, — наконец произнесла она, и в её голосе звучало облегчение. — Я попробую. Но ты должна понимать, что это будет нелегко. И никаких больше «нечестных» делишек. Иначе я сама тебя посажу.
Марина коротко посмеялась сквозь слёзы, крепко обнимая дочь.
— Обещаю, доченька. Обещаю. Спасибо тебе. Спасибо, что не отвернулась.
Лера обняла её в ответ, чувствуя, как многолетняя стена между ними начинает рушиться. Это не конец их проблем, но это начало нового-старого.
***
Утро следующего дня для Сергея Разумовского началось с привычной, тупой боли, пульсирующей в висках, словно внутри черепа кто-то отбивал монотонный ритм. Он потянулся за телефоном, его пальцы, обычно такие уверенные над клавиатурой, слегка дрожали, когда он доставал горсть таблеток. Ежедневный ритуал, призванный заглушить последствия другого, иного присутствия.
Он медленно поднялся, его движения были скованными, словно тело отказывалось подчиняться. Пройдя на кухню, он поставил чайник и, пока вода закипала, машинально включил большой плазменный экран, висевший на стене. Утренние новости. Обычно он их игнорировал, предпочитая сухие сводки аналитики, но сегодня что-то заставило его задержать взгляд. На экране мелькали кадры знакомого здания редакции «Стоп-новости», затем лицо Вячеслава Москвина, а потом… фотография молодой рыжеволосой девушки. Катя Леонова.
Сергей замер, кружка с недопитым кофе застыла в его руке. Имя Москвина, которое он так тщательно выискивал в глубинах сети, теперь звучало в контексте ареста. Но Катя Леонова? Он понятия не имел, кто это, но её бледное, застывшее лицо на экране, слова диктора о «трагической гибели» и «жестоком убийстве», словно ледяные иглы, вонзились в его сознание. Убийство. В его городе. И это было связано с информацией, которую он передал Ане.
Внутри него поднялась волна шока и ужаса. Он не знал Катю, никогда не видел её, но сам факт убийства, да ещё и в такой связи, заставил его сердце сжаться. Его взгляд, обычно отстранённый, теперь был прикован к экрану, впитывая каждое слово. Диктор говорил о саботаже расследования, о прямых угрозах, о записке со словом «Выбор». Айра Гейнс. Это имя, которое он так усердно выискивал, теперь звучало в контексте не просто банды, а убийцы.
Сергей почувствовал, как по спине пробежал ледяной холодок. Он предоставил информацию, чтобы помочь Ане и её отцу, а кто-то погиб. И это было напрямую связано с его действиями. Чувство вины, острое и обжигающее, пронзило его.
— Нет… — прошептал Сергей сам себе, его голос был хриплым от ужаса. — Этого не может быть. Она погибла из-за меня. Из-за информации, которую я дал.
— Из-за тебя? — в этот момент его отражение на экране исказилось. За его собственным бледным лицом, словно из глубины тёмного стекла, проступил другой образ. Более резкий, хищный, с острыми скулами и насмешливой ухмылкой. Янтарные глаза, полные древнего, холодного огня, сверкнули, и Сергей почувствовал, как по спине пробежал ледяной холодок. Это был Птица, материализовавшийся в зеркальной глади, его голос, низкий и мурлыкающий, прозвучал не только в голове Сергея, но и, казалось, эхом отдавался от стен кухни. — Как наивно. Она погибла из-за своего «выбора», Серёжа. Разве ты не слышал? «Выбор». Это слово было на записке. Она выбрала. И поплатилась.
— Но я хотел помочь, я не хотел, чтобы кто-то пострадал.
— Разве ты не знаешь, что в этом мире за каждое действие приходится платить? — Птица в зеркале усмехнулся, обнажая чуть удлинённые клыки, но в его янтарных глазах были совсем другие эмоции. Уж Серёжа знал, что в мире многое несправедливо и жестоко. — Ты дал им ключ, Серёжа. А они открыли дверь в ад. И это не твоя вина. Это их человеческая слабость.
Сергей тяжело вздохнул, пытаясь подавить внутреннюю дрожь, а отражение в экране начало медленно таять, растворяясь в тёмном стекле. Он остался один на один с чувством вины и пустотой, но где-то в глубине души слова Птицы оставили холодный след: он не виноват. Но легче от этого не становилось.