Episode 25
Аня вернулась домой, и привычная тишина квартиры, обычно такая успокаивающая, сегодня казалась лишь фоном для бушующих внутри неё мыслей. Она скинула туфли, бросила сумочку на диван, чувствуя, как усталость тяжёлым грузом оседала на плечах, но разум, словно заведённый механизм, отказывался отключаться. В воздухе витал лёгкий аромат её любимых духов, смешанный с запахом петербургской прохлады, которую она принесла с улицы.
Она прошла на кухню, где царил полумрак. Не зажигая яркого света, Аня приготовила себе лёгкий ужин — что-то простое, почти безвкусное, потому что аппетита не было. Каждый кусочек казался ватным, а мысли, словно назойливые пчёлы, жужжали в голове: Серёжа, его двойственность, его ранимость, его пугающая, но притягательная тень — Птица.
Поужинав, она не стала задерживаться на кухне. Мерцающий экран стал её убежищем. Она открыла рабочие файлы, пытаясь сосредоточиться на статьях, которые нужно было доработать, на отчётах, которые ждал Кирилл Иванович, но часть её сознания оставалась где-то далеко, перебирая обрывки воспоминаний.
Она перечитывала новости о Кате, о Москвине, о том, как быстро всё изменилось. Чувство вины, острое и жгучее, обжигало её. Затем мысли возвращались к Сергею. Его янтарные глаза, пламя на ладони, его угрозы, сказанные Птицей, и его же детская ранимость, когда он говорил о кошмарах и одиночестве. Это было слишком много, слишком сложно. Она чувствовала, что должна разобраться, что не могла просто так отмахнуться от этих странностей, даже если это тревожило.
Время летело незаметно. Часы на стене показывали уже далеко за полночь, но Аня не чувствовала усталости. Её мозг, неутомимый двигатель эмпатии и анализа, работал на пределе. Диссоциативное расстройство личности? Или нечто большее, нечто сверхъестественное, о чём говорил отец?
Только когда стрелка часов перевалила за три часа ночи, Аня, наконец, почувствовала, как веки тяжелеют. Глаза слипались, а мысли, словно уставшие бабочки, замедлили свой полёт. Она сохранила все файлы, закрыла ноутбук и, потянувшись, встала из-за стола. Тело ныло, но внутри, несмотря на усталость, горел слабый огонёк решимости.
Она легла в кровать, укрывшись одеялом. Тишина окутала её, но даже в ней звучали отголоски дня. Последняя мысль, прежде чем сон окончательно поглотил её, была о Сергее. О его глазах, о его улыбке, о его тайне, которая теперь стала и её тайной.
***
На следующее утро Аня проснулась с ощущением, словно её сердце было наполнено одновременно нежностью и глубокой тревогой. Воспоминания о «маленьком Серёже» — его невинная улыбка, детские рисунки, тёплые объятия и искренняя радость от простого общения — переплетались с пугающими образами Птицы, его янтарными глазами и леденящими душу угрозами. Она провела ладонью по щеке, вспоминая нежный поцелуй в щёку, который был так далёк от хищной усмешки. Мир, который она знала, пошатнулся, но в этой новой, странной реальности она чувствовала себя ещё более решительной. Ей хотелось защитить этого ранимого, одинокого человека, который, казалось, был заперт внутри взрослого тела.
Быстро собравшись, Аня надела строгую белую блузку и тёмную юбку-карандаш, волосы аккуратно собрала в высокий хвост. Каждый элемент одежды был выбран с мыслью о предстоящем рабочем дне, о необходимости выглядеть профессионально и собранно, словно она надевала невидимую броню. Она вышла из дома, вдохнув прохладный августовский воздух, который, казалось, был пропитан запахом надвигающихся перемен. Прибыв в редакцию «Стоп-новости» задолго до начала рабочего дня, Аня почувствовала, как на неё накатила волна ответственности. Офис был ещё полупуст.
В этот же самый момент раздался голос Кирилла Соколова, низкий и властный, разносящийся по этажу, заставляя воздух в редакции сгуститься.
— Аня, зайди ко мне.
Аня вздрогнула, её сердце ёкнуло, словно предчувствуя неладное. Она глубоко вздохнула, пытаясь собраться, и направилась к кабинету начальника. Каждый шаг отдавался эхом в её голове, а мысли метались, пытаясь предугадать причину вызова. Постучав, она услышала привычное: «Входи».
— Кирилл Иванович, вы звали? — произнесла девушка, входя в кабинет и прикрывая за собой дверь. Её голос, обычно звонкий, сейчас звучал чуть тише, с нотками осторожности, словно она ступала на тонкий лёд.
Кирилл Иванович Соколов сидел за своим столом, его взгляд был прикован к монитору, но когда Аня вошла, он медленно поднял голову. Его голубые глаза, обычно холодные, сейчас казались ещё более пронзительными, словно он видел её насквозь, проникая в самые потаённые уголки её души. Он не пригласил её сесть, лишь указал на пустое место перед столом, подчёркивая дистанцию.
— Анна Майорова, — произнёс он, его голос был ровным, но в нём чувствовалась стальная нотка, которая заставила Аню внутренне сжаться, словно под невидимым давлением. — Я узнал о твоём отсутствии на рабочем месте вчера утром и весь день. И о том, что ты оставила стажёра одного.
Аня глубоко вздохнула, её щёки слегка порозовели от смущения и лёгкого раздражения. Она чувствовала вину за нарушение правил, но не сожалела о своём поступке, ведь её сердце не могло поступить иначе. В горле пересохло, но она заставила себя говорить, подняв взгляд.
— Кирилл Иванович, я прошу прощения за своё отсутствие. Ситуация была… непредвиденной. Я не могла поступить иначе. Человеку нужна была помощь.
Кирилл Иванович медленно сложил руки на столе, его взгляд не отрывался от её лица, словно он пытался прочесть каждую мысль. В кабинете повисла напряжённая тишина, нарушаемая лишь тихим гулом компьютера и собственным стуком сердца Ани.
— «Не могла поступить иначе»? Аня, ты журналист. У тебя есть обязанности. Есть стажёр, за которого ты несёшь ответственность. Ты оставила его одного в первый день его самостоятельной работы. Это непрофессионально. Ты понимаешь, что это подрывает дисциплину и доверие?
— Я понимаю, — голос Ани дрогнул, но она старалась держать себя в руках, сжимая кулаки под столом, чтобы не выдать своего волнения. — Но тот человек был очень болен, ему стало плохо прямо на улице. Я не могла пройти мимо. Рома сообщил вам о моём отсутствии.
— Сообщил, — Кирилл кивнул, его тон стал чуть жёстче, словно он отчеканивал каждое слово, придавая им дополнительный вес. — Но это не отменяет того факта, что ты нарушила рабочий распорядок и оставила стажёра без присмотра. Твоя задача — обучать его, а не бросать на произвол судьбы. Что, если бы с ним что-то случилось? Или он не справился бы с заданием? Ты подумала об этом? О возможных последствиях?
Аня опустила взгляд, чувствуя, как слова Кирилла вонзаются в неё, словно острые иглы, проникая в самое сердце её убеждений. В груди сжалось, а по спине пробежал холодок.
— Я не подумала об этом в тот момент. Моя единственная мысль была о том, чтобы помочь. Я просто не могла оставить человека одного.
— Твоя эмпатия, Анна, похвальна в личной жизни, — произнёс Кирилл, и в его голосе проскользнула едва уловимая нотка, которая могла быть как пониманием, так и укором, но звучала скорее как холодное, прагматичное предупреждение. — Но на работе есть правила. И их нужно соблюдать. Особенно сейчас, когда наша редакция находится под угрозой. Любое отклонение от нормы может быть использовано против нас. Ты понимаешь, насколько высоки ставки? Мы не можем позволить себе слабость.
Он сделал паузу, давая ей время осмыслить. Аня подняла на него глаза, её взгляд был полон внутреннего конфликта, но в то же время в нём горела непоколебимая решимость.
— Я не буду выписывать тебе выговор. Но это последнее предупреждение. Если ты не можешь сосредоточиться на работе, если твои личные дела мешают выполнению обязанностей, то, как я уже говорил, «не можешь работать — не приходи». Понимаешь? Это не просьба. Это принцип.
Аня подняла на него глаза, в которых читалась смесь вины и решимости. Она чувствовала, как внутри нарастает протест, но внешне старалась сохранять спокойствие, её губы плотно сжались.
— Да, Кирилл Иванович. Я поняла. Больше такого не повторится, — она проговорила эти слова механически, словно давая клятву, но в её душе бушевал настоящий шторм.
«Больше такого не повторится? Действительно ли я этого хочу? Смогу ли я просто пройти мимо, если кому-то будет нужна помощь? Моё сердце не позволит мне этого сделать. И я не хочу».
Кирилл Иванович кивнул, его взгляд смягчился лишь на долю секунды, прежде чем снова стать непроницаемым, словно маска. В его глазах мелькнуло что-то, что можно было истолковать как лёгкое разочарование или, возможно, даже скрытое уважение к её упрямству. Он, сам человек принципов, не мог не оценить её стойкость, даже если она шла вразрез с его требованиями.
— Отлично. Можешь идти. И передай Роману, что его отчёт я жду к концу дня.
Аня коротко кивнула и вышла из кабинета, чувствуя, как напряжение медленно отступило, но осадок остался. Она понимала, что Кирилл был прав с точки зрения профессионализма, но её сердце всё равно не могло отвернуться от тех, кто нуждался в помощи. Её принципы были сильнее любых правил, и она знала, что рано или поздно ей придётся сделать выбор, который определит её дальнейший путь. Дверь за ней тихо закрылась, оставляя Кирилла наедине со своими мыслями, а Аню — с её неразрешённым внутренним конфликтом.
***
Рабочий день Ани завершился в шесть вечера, оставив после себя привычную усталость, но и лёгкое предвкушение домашнего уюта. Она решила зайти в небольшой магазин рядом с редакцией, чтобы набрать продукты к ужину, не желая возвращаться сюда позже, когда улицы Петербурга окутает вечерняя прохлада. Внутри магазина царил обыденный гул: негромкая музыка, шелест пакетов, приглушённые голоса покупателей. Аня направилась в дальний отдел, к полкам с молочными изделиями, её мысли были заняты списком покупок.
В тот момент, когда она выбирала йогурт, её мир резко сузился до ощущения чужого тела. Вдруг сзади кто-то обнял её за талию одной рукой, а второй, просунутой под куртку, крепко прижался к животу. Аня испуганно вздрогнула, почувствовав, как что-то острое, холодное и тонкое упёрлось ей в живот через ткань рубашки. По телу пробежала ледяная дрожь, парализуя её. Сердце забилось в бешеном ритме, отдаваясь глухим стуком в ушах.
— Тише, Анюта, не дёргайся, если не хочешь пострадать, — мягко прошептал низкий голос прямо ей в ухо, его дыхание опалило кожу. Острое лезвие предупреждающе скользнуло по животу, и Аня замерла, словно статуя, её дыхание перехватило. — Умница. Помнишь меня?
Аня молча кивнула, её горло сжалось. Этот голос, это «ласковое» обращение... Анюта. Только один человек так её называл, и этот человек был из группы Айры Гейнса — Хилер. Владимир Проценко. Бывший напарник её отца, предавший его несколько лет назад, когда они вместе работали в полиции. Осознание того, что она находилась в руках одного из бандитов, которых её отец так долго преследовал, обрушилось на неё ледяным душем. Сердце сжалось не только от страха, но и от жгучей боли предательства, которое касалось её лично.
FLASHBACK
В ту бурную ночь, когда Петербург захлёбывался в ливне, а молнии разрывали небо на части, Александр Майоров, тогда ещё молодой, но уже закалённый полковник, чувствовал, как адреналин пульсировал в его жилах. Они с напарником были на волосок от того, чтобы накрыть крупную операцию банды, которая уже несколько месяцев терроризировала город. Дождь барабанил по крыше старого склада, где, по их информации, должна была состояться сделка. Воздух был тяжёлым от запаха сырости и предвкушения.
Александр, прижавшись к холодной кирпичной стене, жестом показал Володе, чтобы тот занял позицию у запасного выхода. Его доверие к напарнику было абсолютным, непоколебимым, словно гранитные набережные Невы. Володя, высокий, широкоплечий, с проницательными карими глазами, лишь коротко кивнул, его движения были плавными и уверенными. Он был воплощением надёжности, хоть и был молодым, человеком, который всегда прикрывал спины.
— Я иду первым, — прошептал Александр, его голос был твёрд, несмотря на внутреннее напряжение. — Ты прикрываешь. Если что, дай знать.
Володя лишь усмехнулся, и в его карих глазах мелькнул странный, почти неуловимый огонёк, который Александр тогда не смог бы расшифровать.
— Всегда прикрою, Саш, — ответил Володя, его голос был ровным, но в нём проскользнула едва заметная, почти кошачья интонация.
Александр, глубоко вдохнув, рванул вперёд, проникая внутрь склада. В тусклом свете фонаря он увидел несколько фигур, склонившихся над столом, усыпанным пачками денег и оружием. Это был их шанс. Он поднял пистолет, готовясь к захвату, но в этот момент раздался оглушительный хлопок. Не взрыв, а скорее мощный, направленный удар, который обрушил часть ветхой стены прямо за спиной Александра, отрезая ему путь к отступлению.
Пыль и обломки заполнили воздух, а бандиты, воспользовавшись суматохой, бросились к выходу. Александр, задыхаясь от пыли, попытался прорваться сквозь завал, но было поздно. Он услышал, как за дверью склада взревели моторы машин, увозя преступников в ночь.
Когда пыль осела, Александр, кашляя и отплёвываясь, выбрался из-под обломков. Его тело ныло, но боль в груди была куда сильнее. Он огляделся, и его взгляд упал на запасной выход, где должен был стоять Володя. Дверь была распахнута настежь, а рядом, на мокром асфальте, лежала небольшая, но явно свежая куча строительного мусора, словно кто-то намеренно создал этот завал.
В этот момент Александр увидел Володю. Он стоял чуть поодаль, его фигура была освещена тусклым светом уличного фонаря. В его карих глазах не было ни удивления, ни сожаления, лишь холодная, отстранённая сосредоточенность. И на его губах играла тонкая, почти незаметная усмешка.
— Володя? — прошептал Александр, его голос был хриплым от шока и неверия. — Что… что это было?
Володя медленно повернулся, его взгляд скользнул по Александру, затем по разрушенной стене. В его глазах не было и тени прежней теплоты, лишь стальной блеск.
— Просто… так вышло, Саш, — произнёс он, и в его голосе прозвучала неприкрытая, леденящая кровь фальшь. — Не всегда всё идёт по плану.
Александр почувствовал, как мир вокруг него рушился. Это было не просто провалом операции. Это было предательство. Личное, жестокое, невыносимое. Он видел в глазах напарника не ошибку, а холодный расчёт. В этот момент он понял, что Володя Проценко никогда не был тем, кем казался. Он был волком в овечьей шкуре, работающим на другую сторону.
— Ты… ты знал, — прошептал Александр, его кулаки сжались, а в глазах вспыхнул праведный гнев. — Ты работал на них.
Володя лишь пожал плечами, его усмешка стала шире, обнажая какую-то тёмную, почти животную удовлетворённость.
— У каждого свои интересы, Саш. И свои… методы. Ты слишком верил в систему. А я просто выбрал сторону, которая мне выгоднее.
Эти слова, словно острые ножи, вонзились в сердце Александра. Он стоял, задыхаясь от боли и ярости, глядя на человека, которого считал другом, а теперь видел в нём лишь предателя. В тот момент он поклялся, что найдёт и Айру Гейнса, и всех, кто стоял за этим, и что Володя Проценко заплатит за своё предательство.
КОНЕЦ FLASHBACK
— Мы встречались несколько раз, но ты меня не узнала, а жаль, — в его карих глазах мелькнул огонёк насмешки, когда он чуть наклонил голову, наслаждаясь её замешательством. — Но сейчас не об этом. Анюта, усмири своего богатенького друга и усмирись сама, у нас есть проблемы посерьёзнее, а вы мешаете. С полицией-то я разобрался.
Его слова, произнесённые с такой непринуждённой угрозой, заставили её кровь стынуть в жилах. «С полицией я разобрался» — это звучало как приговор, как подтверждение самых страшных догадок о коррупции и бессилии системы.
— Что с моим отцом? — вырвалось у Ани, её голос был едва слышен, но в нём звучала отчаянная мольба.
— Жив и здоров, пока что. Ты меня поняла? Не стойте у нас на пути, мы займёмся городом, когда закончим с Чумным Доктором.
«Пока что» — это слово, словно острый нож, вонзилось в её сознание. Угроза была прямой, безжалостной, и она касалась не только её, но и самых близких людей.
— Оставьте нас в покое, оставьте город в покое, — прошептала Аня, пытаясь найти хоть какую-то опору в этом кошмаре.
— Я бы с радостью бросил всё это дело, ибо мне надоело больше всех рисковать, — в его голосе проскользнула нотка усталости, почти человеческой, но это лишь на мгновение.
— Почему тогда не уйдёшь? — Аня отчаянно цеплялась за эту слабину, пытаясь найти хоть какую-то лазейку.
— Должен быть повод, Анюта, а пока что его нет, но, думаю, конец близок, — лезвие снова прижалось к животу, одновременно с этим его рука, обнимающая её за талию, слегка сжалась, и Аня вздрогнула от этого жуткого контраста. — Уйди с дороги вместе со своим другом по-хорошему, не хотелось бы вредить тебе.
В этот момент из другого отдела магазина послышались голоса и приближающиеся шаги. Мужчина резко убрал нож, отпустив её.
— Не смей оборачиваться.
Девушка осталась стоять на месте, мужчина скрылся, а она опустила голову, глубоко и судорожно выдыхая. Её сердце всё ещё бешено колотилось. Медленно, словно в тумане, Аня вышла из магазина в ночной Петербург. Её ноги казались ватными, а руки дрожали, когда она доставала телефон. Воздух на улице, обычно такой прохладный, теперь казался тяжёлым и удушающим. В голове, словно набат, звучали слова: «усмири своего богатенького друга и усмирись сама, у нас есть проблемы посерьёзнее, а вы мешаете». Это было не просто нападение, это было личное. И она не могла оставить это так. Страх за отца, за Тиму, за маму, за Серёжу — всё это смешалось в один огромный, давящий ком. Но вместе с этим страхом в ней разгорался огонь решимости.
Её пальцы, всё ещё слегка дрожащие, быстро набрали сообщение. Кому первому? Отцу? Нет, он сейчас на работе, и она не хотела его отвлекать, пока не соберётся с мыслями. Соколову? Тоже нет, это слишком личное. И не подруге точно. Только один человек мог понять её сейчас, и только он был напрямую связан с этой угрозой.
***
Птица, потратив почти весь день на взлом даркнета и всей сети интернета, собрал воедино полную картину о банде Айры Гейнса. Он выяснил, что настоящее имя Айры Гейнса — Арсений, который в начале 2000-х разочаровался в системе из-за коррупции и создал преступную группировку. Его ближайший друг и подчинённый, Александр, всегда активно подталкивал Айру к агрессивным действиям. Также Птица узнал о Владимире Проценко, известном как Хилер, бывшем напарнике отца Ани, который работал под прикрытием на Айру, но теперь, похоже, решил выйти из игры, что создавало внутренний конфликт в банде. Среди других членов группы были идентифицированы Гейси, Вик (Николай), Хиро, Хилер и Джо (Макс), и Птица, вероятно, узнал их настоящие имена и роли.
Что касалось структуры и методов банды, она состояла из «отверженных» — бывших спецназовцев и талантливых хакеров. Их деятельность включала рэкет, контроль над теневыми финансовыми потоками и отмывание денег через бары и бордели, как это делал Москвин. Они использовали фальсифицированные паспорта и документы для скрытности, а их союзники в Италии играли важную роль в операциях. Планы и цели Айры Гейнса включали месть и восстановление влияния в Петербурге, а также использование хаоса, вызванного Чумным Доктором, для своих целей. Он намерен устранить препятствия, такие как редакция «Стоп-новости», которую рассматривал как проблему, подлежащую «затыканию» или использованию, и угроза сноса редакции была частью этого давления.
Сергей Разумовский также считался серьёзной угрозой, поскольку смог добыть информацию о банде, и Айра планировал «убрать» его. Чумной Доктор изначально рассматривался как отвлекающий фактор, но Айра также хотел найти его, чтобы использовать или устранить. Среди уязвимостей банды Птица выявил внутренние конфликты, в частности, желание Хилера уйти. Несмотря на амбиции, банда пока восстанавливалась и не имела прежних ресурсов, что делало их действия более показушными для устрашения. Кроме того, полиция уже знала о возвращении банды и их связях с Москвиным. Обладая этой информацией, Птица теперь видел Айру Гейнса как «тигра в клетке» — опасного, но загнанного в угол, чьи движения можно предсказать и использовать против него самого.
— Вот и всё. Тигр в клетке, осталось только его убить и сделать хороший коврик, — Птица хищно улыбнулся и захлопнул крышку ноутбука с характерным глухим стуком.
Он откинулся на спинку дивана, его янтарные глаза блеснули в полумраке офиса. Чувство глубокого удовлетворения разлилось по телу. Он знал, что теперь у него были все карты на руках. Айра Гейнс и его шайка были раскрыты, их планы — предсказуемы. Оставалось лишь дождаться подходящего момента, чтобы нанести решающий удар. Он уже предвкушал эту игру, эту охоту, в которой он, как всегда, будет победителем.
В этот момент на телефон пришло сообщение. Птица лениво достал его из кармана, его губы растянулись в лёгкой усмешке. Аня. Он уже знал, что она напишет.
Аня: «Серёж, я могу встретиться с тобой у тебя? Сегодня»
Серёжа: «Дай-ка угадаю, ты встретилась с одним из этих придурков, да?»
Аня: «Да, я его немного знаю. Так сможем увидеться?»
Аня по манере сообщения поняла, что ей отвечал не Серёжа, как ей, скорее всего, хотелось бы.
Серёжа: «Сможем. Я прям с нетерпением жду, когда ты мне всё расскажешь»
Аня вызвала такси. Её сердце колотилось от смеси страха и решимости, а мысли были полностью поглощены предстоящим разговором. Двадцать минут поездки пролетели незаметно. Приехав, она поднялась в его офис.
Двери лифта бесшумно разъехались, и Аня шагнула в просторный, залитый мягким светом офис. Воздух здесь был пропитан тонким ароматом дорогого вина и приятного запаха. Птица сидел на диване в расслабленной позе, одна нога небрежно закинута на другую. В его длинных, изящных пальцах покоился бокал с тёмно-рубиновым вином, и низкое, довольное мурчание, похожее на кошачье, исходило от него. Его янтарные глаза, казалось, насмешливо блестели, изучая её.
— Добрый вечер, — промурлыкал он, не отрывая взгляда от Ани, его голос был глубоким и бархатистым.
Аня сняла свою куртку, её движения были чуть скованными, а плечи напряжены. Она подошла ближе, стараясь сохранить внешнее спокойствие, и села рядом на мягкий диван, чувствуя, как напряжение нарастало.
— Привет, Птица, — произнесла она, её голос был тихим, почти неслышным, но в нём звучала стальная твёрдость, скрывающая внутреннюю дрожь. Она смотрела в его янтарные глаза, пытаясь прочесть эмоции, скрытые за хищным блеском.
Птица поставил бокал на низкий стеклянный столик с мягким, едва слышным стуком. Медленная, хищная усмешка растянула его губы, обнажая удлинённые, острые клыки. Он слегка наклонил голову, жест, который мог бы показаться вежливым, если бы не его глаза, которые, казалось, видели её насквозь, проникая в самые потаённые уголки души.
— Ну, давай оставим формальности и перейдём к делу. О чём таком интересном ты мне хотела рассказать? — его тон был полон скрытого предвкушения, словно он уже знал ответ.
Аня глубоко вздохнула, собираясь с духом. Воспоминание о холодном лезвии, прижатом к животу, заставило её вздрогнуть, а по коже пробежал ледяной холодок. Она сжала кулаки, пытаясь унять дрожь.
— Я встретилась с одним из людей Айры, он сказал, чтобы ты, Серёжа перестали копать, — её слова вырвались сбивчиво, но с явной тревогой.
Птица лишь хмыкнул, его янтарные глаза блеснули, открывая их хищный, пронзительный взгляд, полный тёмного веселья и предвкушения.
— Поздно они спохватились. Яма-то уже глубокая и раскопана до конца, — он плавно придвинул к девушке две толстые папки с файлами, лежавшие на столике. Первая была заметно толще и больше другой. — Это я великодушно дарю тебе.
Аня взяла папки, её пальцы слегка дрожали от веса и предвкушения. Она открыла верхнюю, более объёмную, и её карие глаза быстро пробежались по страницам. Имена, даты, схемы, финансовые отчёты, зашифрованные переписки — это была колоссальная работа, собранная с поразительной детализацией и точностью, словно каждый факт был высечен из камня. Её дыхание перехватило от масштаба увиденного, а в голове, словно молнии, пронеслись все те события, о которых она слышала.
— Птица, ты… Невероятно! Хилер сказал, что конец близок, — её голос был полон изумления и шока, она не могла оторвать взгляд от документов.
— Значит, он у нас ясновидец, — усмехнулся Птица, откидываясь на спинку дивана. — Правильно сказал.
— Его настоящее имя Володя Проценко, — Аня помолчала пару секунд, её взгляд был прикован к документам, а голос дрогнул от личной боли, вспоминая отца и его предательство. — Шесть лет назад он работал с моим отцом, потом, как оказалось, был под прикрытием, работал на Айру. Отец не мог в это поверить, он помогал ему, они словно сблизились, — в её словах звучала горечь и разочарование.
Птица цокнул языком, его янтарные глаза оставались холодными, но в них мелькнуло что-то похожее на циничное понимание человеческой слабости и наивности.
— Соболезную. Если человек на первый взгляд хороший — не верь ему. Это может быть волк в овечьей шкуре, как говорится: доверяй, но проверяй, — его слова были жестоким уроком, произнесённым с полным отсутствием эмпатии, но с оттенком глубокой, мрачной мудрости, которая, казалось, исходила из самой тьмы.
— Он сказал, что хотел бы уйти и забить на всё это, — Аня кивнула, её мысли метались между предательством и отчаянием, она чувствовала, как мир вокруг неё становился всё более серым и опасным.
— У него есть шанс уйти сейчас. Позже уже не будет, — голос Птицы был ровным, как приговор, без тени сомнения, словно он выносил вердикт, который не подлежал обжалованию.
— Думаешь, полиция так быстро их поймает? — спросила Аня, в её голосе проскользнула надежда, словно она цеплялась за последнюю соломинку в этом водовороте событий, пытаясь найти хоть какой-то свет.
— Всё может быть, — улыбнулся Птица, допивая вино и ставя бокал на стол с лёгким стуком. Его взгляд скользнул по папке, затем по её лицу, наслаждаясь её наивностью, её верой в справедливость. — Они попали в клетку и сейчас будут искать выход в безвыходной ситуации, как тупые животные, — он усмехнулся, и в его янтарных глазах вспыхнул тёмный огонёк, предвкушая зрелище их агонии. — А чем больше они будут шевелиться, тем больше шансов, что их прихлопнут. Раз и навсегда.
— Ты сильно их задел. Спасибо большое, — Аня тепло улыбнулась, но в её глазах читалась и лёгкая тревога от его безжалостности, от этой холодной, расчётливой логики, которая так сильно отличалась от её собственной, человечной.
— Да не за что. Мне просто очень весело за этим всем наблюдать, — улыбнулся Птица, хищно прищурив глаза, наслаждаясь её реакцией, её попытками осмыслить его мир, который был полон жестокости и игр.
Аня лишь слабо улыбнулась в ответ, пытаясь скрыть своё смятение, её взгляд скользнул по панорамным окнам, за которыми простирался ночной город, казавшийся таким далёким и чужим, словно она была в другом измерении.
— Полиция столько трудилась, а ты за такой короткий период смог такое сделать, — её голос был полон изумления, смешанного с лёгким укором, словно она пыталась понять, как это возможно, как один человек мог быть настолько эффективен.
— Как-никак программист и гений, — хмыкнул Птица, откидываясь на спинку дивана, его поза была расслабленной, но в ней чувствовалась скрытая сила, готовая в любой момент вырваться наружу.
Аня облокотилась на спинку дивана, пытаясь осмыслить масштабы его способностей, которые казались ей почти сверхъестественными, выходящими за рамки человеческого понимания.
— Их не станет, и останется только Чумной Доктор, — её слова прозвучали с оттенком мрачной иронии, словно она видела будущее, где одна угроза сменяется другой, а мир не становится безопаснее.
— Ну, одной проблемой меньше. Это уже хорошо, верно? — промурчал Птица, его тон был лёгким и беззаботным, словно он говорил о чём-то совершенно незначительном, о чём-то, что не стоило внимания.
— Да, верно… — Аня кивнула, чувствуя, как её мир становится всё более сложным, а грань между добром и злом — всё более размытой, почти неразличимой.
— Вот и прекрасно, — ответил игриво Птица.
— Птица, можно тебя спросить? — сказала Аня осторожно, её голос был тихим, почти неслышным, её взгляд был полон любопытства, но и опасения, словно она ступала на тонкий лёд, боясь нарушить хрупкое равновесие.
Внутри неё боролись желание понять и инстинктивный страх перед его непредсказуемостью. Она чувствовала, как сердце сжимается, предчувствуя, что затронет очень личную и, возможно, опасную тему.
— Можно, — кивнул он, осматривая свои длинные, изящные ногти, словно это было самым важным занятием, но в его янтарных глазах мелькнула едва уловимая искорка интереса.
— Когда Серёже было плохо, когда он заболел, появился какой-то ребёнок. Серёжа сказал, ты его знаешь, — её голос стал ещё мягче, почти умоляющим, в нём звучала нежность, смешанная с глубокой тревогой и состраданием. Она невольно сжала руки, пытаясь передать свою заботу, и её взгляд был полон решимости понять эту новую, хрупкую часть Сергея.
Птица замер. Его янтарные глаза, до этого полные насмешки, на мгновение потемнели, а губы сжались в тонкую линию. Упоминание «ребёнка» вызвало в нём странную, почти болезненную реакцию. Это было что-то личное.
— Знаю, и что с того? Он что, тебя чем-то напугал? — хмыкнул Птица, и в его янтарных глазах мелькнуло что-то неуловимое, похожее на раздражение.
— Нет… — Аня покачала головой, её взгляд был устремлён в пол.
Она почувствовала, как атмосфера в комнате изменилась, стала более напряжённой, словно она затронула невидимую, но очень чувствительную струну. В груди неприятно сжалось, но отступать она не собиралась.
— Тогда и повода для беспокойства нет, — улыбнулся он уголком губ, его тон был пренебрежительным, словно он отмахивался от её наивности, но в глазах читалось предупреждение.
На пару секунд между ними повисло молчание.
— Он сказал, что ты хороший, — Аня подняла взгляд, её губы тронула лёгкая, но упрямая улыбка, словно она бросала ему вызов, пытаясь пробить его броню. В её голосе звучала искренняя вера, которая, казалось, могла растопить лёд.
— У него все хорошие. Он слишком наивен, — Птица произнёс это с лёгким презрением, в его словах не было злобы, лишь холодный, отстранённый анализ.
— Но я с ним согласна насчёт тебя, — прошептала Аня, её взгляд был полон вызова, словно она бросала ему перчатку, пытаясь заставить его признать свою «хорошую» сторону. Она чувствовала, как её щёки горят, но отступать не собиралась.
— Как это мило, — театрально положил Птица руку на сердце и усмехнулся. — Ну что ж, я польщён.
В его голосе звучала неприкрытая издевка, но Аня чувствовала, что он наслаждается этой игрой, этой словесной дуэлью.
Аня закатила глаза, не сдержав лёгкого вздоха, её губы растянулись в тонкой улыбке. «Неисправим», — пронеслось в её голове, но в этом была и какая-то странная притягательность.
— Чего глаза закатила? Смотри, чтобы из глазниц не выпали, а то мало ли, — мило улыбнулся Птица, но в его голосе звучала неприкрытая угроза, от которой по спине пробежал холодок.
— Я тебе комплимент, а ты… — Аня слегка улыбнулась, понимая, что Птица вообще неисправим, но в её голосе звучала лёгкая, почти игривая обида. Она чувствовала, как её сердце забилось быстрее, но это было уже не только от страха, но и от странного азарта.
— Мне сложно не делать комплименты, ведь я для них буквально создан, — положил он ногу на ногу, его поза была демонстративно самоуверенной, словно он был королём этого мира. Его янтарные глаза сверкнули, наслаждаясь её вниманием.
— Какой самоуверенный, — произнесла Аня с восторгом, но в её голосе проскользнула лёгкая ирония, словно она играла с ним, пытаясь найти в нём хоть что-то человеческое.
— Уверенность в себе — не так уж и плохо, — хмыкнул Птица.
— Уверенные люди привлекательны, — Аня улыбнулась, её взгляд был полон искренности, словно она говорила о чём-то очень важном, пытаясь донести до него свою философию.
— Именно, — ухмыльнулся Птица, наслаждаясь её словами, словно он впитывал её энергию.
Аня провела рукой по волосам, убирая выбившуюся прядь за ухо, и взяла папку, её пальцы слегка дрожали от волнения.
— Я же могу это забрать? — спросила она, её голос был чуть более твёрдым.
— Можешь. У меня есть своя, а эту я дарю тебе, — Птица махнул рукой, словно отмахиваясь от ненужной вещи, его тон был равнодушным.
— Отдам отцу, пусть начинают искать, — Аня кивнула, её глаза горели решимостью, словно она была готова к бою, к борьбе за справедливость. В её груди разгорался огонь, который, казалось, мог растопить любой лёд.
— Вот и славно. Представляю, какой кипиш он и его группа поднимут у себя, — усмехнулся Птица, его янтарные глаза сверкнули, предвкушая хаос. — Думаю, что долго ждать они себя не заставят.
«Пусть они погрязнут в этом. Чем больше хаоса, тем лучше для меня» — подумал про себя Птица, не сдержав усмешку.
— Необдуманно они как-то поступили. Вернулись и начали пытаться что-то построить, а информация про них всплыла, — Аня задумчиво нахмурилась, пытаясь найти логику в действиях Айры, но её мир был слишком далёк от его жестокости.
— Или Айра совсем в отчаянии, раз так опрометчиво поступил, или его подчинённый сам решил действовать. Одно из двух, — Птица говорил с холодной, аналитической точностью, словно он был сторонним наблюдателем, не испытывающим никаких эмоций.
— Жаль, мы этого не узнаем, — Аня вздохнула, её голос был полон печали, словно она оплакивала упущенную возможность понять, увидеть истинные мотивы.
— Ну почему же не узнаем? — улыбнулся Птица, его янтарные глаза блеснули, предвещая новые события, новые игры. — Все действия имеют последствия.
— Поскорей бы это закончилось. — Аня прошептала, её голос был полон усталости, словно она несла на себе весь груз мира.
— Закончится. У всего есть начало и конец, и у них тоже, — Птица произнёс это с философским, но безжалостным спокойствием.
— У Чумного Доктора тоже может быть конец? — Аня посмотрела в его янтарные глаза, пытаясь прочесть в них ответы, её взгляд был прямым и пронзительным, полным невысказанных вопросов, словно она искала в нём хоть каплю человечности.
— Кто знает, — ухмыльнулся Птица, его янтарные глаза сверкнули в полумраке, отражая тёмные мысли. — Возможно, и есть, а возможно, и нет.
В его голосе звучала загадка, которая, казалось, могла свести с ума. Аня вздохнула и посмотрела в окно, на мерцающие огни города.
— С одной стороны, он прав, но с другой… — её голос был тихим, полным внутреннего конфликта, словно она боролась с самой собой, с его жестокой философией, которая, казалось, проникала в каждую клеточку её существа.
— Но с другой, его методы нерациональны. Он убивает людей, понимаешь? Убийство — это ведь не выход! — произнёс Птица драматично, его голос был полон наигранного возмущения, а затем прыснул от смеха. Как легко играть с её эмоциями.
Аня посмотрела на него, подняв бровь, её лицо выражало недоумение, смешанное с лёгким отвращением. Он издевался. Он наслаждался этим. Как он мог быть таким?
— Именно, убийц меньше не становится, — она ответила с горькой иронией, её голос был полным печали, словно она говорила о чём-то, что глубоко ранило её душу, о бессмысленности насилия.
— Люблю его цитировать. Сама невинность, весь белый и пушистый, — усмехнулся Птица, его янтарные глаза сверкнули, наслаждаясь игрой, словно он был актёром на сцене, играющим роль циничного наблюдателя.
— Насилие порождает насилие, — прошептала Аня, её голос был полон печали. Этот разговор затрагивал что-то очень личное: её глубокой веры в добро, которая, казалось, таяла под его взглядом.
— А ты думаешь, что мирными переговорами люди сразу осознают, как плохо они поступили? — наклонился Птица к девушке, его янтарные глаза были прикованы к её лицу, словно он пытался заглянуть в её душу, прочесть её мысли. — Ну, давай попробуем сказать: «ребята, давайте жить дружно! Не убивать и не грабить. Это ведь так здорово!» Они просто покрутят пальцем у виска и пойдут дальше делать то, что делали.
В его голосе звучала неприкрытая издевка, он наслаждался её наивностью, её беспомощностью перед его логикой. Она должна понять. Мир жесток. И только сильные выживают.
Аня опустила глаза, чувствуя, как его слова, словно ледяные иглы, пронзали её идеализм, разрушая её привычный мир, оставляя после себя лишь пустоту и боль. В груди сжалось от бессилия.
— Да, но… — её голос был слабым, почти неслышным, словно она потеряла дар речи, словно все её аргументы рассыпались в прах.
— Но что? — кивнул Птица головой, его тон был жёстким, не терпящим возражений, словно он ставил точку в их споре. — Снимите уже эти розовые очки, вы ведь не в детском саду. Может, это для тебя прозвучит шокирующе, но чтобы человек полностью понял, что так делать не надо, надо ему сделать больно. Сделаешь раз — он тебя поймёт, а если он тупой — делай это столько раз, сколько потребуется.
Аня опустила глаза. Перед глазами на секунду возник пустой стол Кати. Засохшая роза. Исповедь в телефоне. Она ничего сразу не ответила. Его слова были холодными, безжалостными, словно он высекал их из камня, и Аня почувствовала, как по её телу пробежал ледяной холодок. Девушка подняла глаза, её взгляд был полон внутреннего конфликта и отчаяния. Она чувствовала, как её вера в добро рушилась под натиском его цинизма, словно хрупкий замок из песка, который смывала волна.
— Но неужели так жестоко? Неужели нельзя по-другому? Почему люди такие? Почему нельзя жить спокойно, без боли и страданий? — её голос дрожал, почти срываясь на крик, словно она пыталась достучаться до него, найти хоть каплю сострадания, хоть намёк на другой путь. Слёзы жгли глаза, но она сдерживалась.
Птица молчал несколько секунд, его янтарные глаза внимательно изучали её ли цо. Затем он откинулся на спинку дивана, его губы растянулись в тонкой, почти невидимой усмешке.
— Потому что мирно жить скучно. Вот и весь ответ, — его голос был плоским, лишённым эмоций, как приговор, который он вынес миру, не оставляя места для надежды.
Аня опустила голову, задумавшись. Слова Птицы, хоть и циничные, прозвучали с такой уверенностью, что она не могла найти контраргументов. В её голове, словно осколки, сталкивались его жестокая логика и её собственная вера в добро. Она чувствовала себя опустошённой, словно из неё выкачали все силы. Птица не просто рассказал ей о жестокости мира, в свои двадцать три года она слышала многое. Он напрямую атаковал её глубоко укоренившиеся идеалы, используя при этом свою пугающую сущность и опираясь на недавние трагические события, что заставило её столкнуться с экзистенциальным кризисом своей веры в добро.
Птица замолчал, не стал что-либо дополнять, давая девушке возможность осмыслить сказанное.
— Знаешь, что? — Аня подняла голову, её взгляд был полон грусти, но в нём горел и огонёк решимости, словно она не собиралась сдаваться, словно в глубине души ещё теплилась надежда.
— Что? — Птица вопросительно поднял бровь, ожидая её слов.
— Ты только что повелел разбиться всем моим розовым мечтам об реальность, — грустно хмыкнула Аня, но в её голосе проскользнула лёгкая, почти незаметная ирония, словно она пыталась шутить сквозь боль, сквозь разрушение своих идеалов. Она почувствовала, как её душа сжималась, но не ломалась.
— Дико извиняюсь, я так виноват, — театрально вздохнул Птица, но в его янтарных глазах не было и тени раскаяния. — Шучу. Просто… добро пожаловать в мир, где розовые очки не в моде, Анна.
Аня почувствовала, как его слова ранят её, заставляя сомневаться в своих убеждениях. Но она не могла сдаться. Не хотела. Она должна была найти другой путь.
— Мне не нравится, фу, не хочу с тобой таким дружить, — последнюю фразу она, конечно же, сказала в шутку, чуть улыбнувшись, пытаясь разрядить обстановку, но в её голосе звучала и лёгкая, почти невольная, обида, словно она пыталась оттолкнуть его, защитить себя от его влияния.
Птица ухмыльнулся, но ничего не ответил, наслаждаясь её реакцией, её попытками сопротивляться. Аня слегка засмотрелась на него, затем посмотрела в окно, где городские огни начинали мерцать, словно звёзды на земле.
— Ух ты, как быстро время пролетело, — Птица посмотрел на часы на своём запястье, но его тон был равнодушным.
— Слушай, а сможешь меня довезти до дома? — спросила Аня устало, словно она вымоталась от этого разговора, от этой внутренней борьбы, которая истощила её.
— Не вопрос, — Птица поднялся с дивана, скидывая с себя шёлковый халат, оставаясь в чёрной футболке и джинсах. Его движения были плавными и уверенными, словно у хищника, готового к действию. — Пойдём.
Аня встала с дивана, её ноги чувствовали лёгкую слабость, и пошла за ним, её шаги были чуть неуверенными, словно она всё ещё не могла оправиться от шока. Спустившись на подземную парковку, Птица сел в свой ярко-красный спорткар на водительское место и завёл мотор. Мощный рёв двигателя наполнил пространство, заставляя воздух вибрировать, словно предвещая новую скорость. Сев в машину, Аня сразу потянулась за ремнём безопасности.
— Подожди… — её голос был чуть дрожащим, словно она пыталась удержать его, замедлить его пылкость.
— Жду, но не долго, — Птица ухмыльнулся, поправляя зеркало заднего вида.
Аня пристегнулась и села удобнее, глубоко вздохнув, пытаясь успокоиться, но её сердце всё ещё колотилось, отдаваясь глухим стуком в ушах. Птица выехал из здания, постепенно набирая скорость по дороге. Машина мчалась по ночным улицам, огни города сливались в размытую полосу. Через некоторое время он резко остановился возле дома девушки, словно бросая её на порог, не давая времени на раздумья.
Аня посмотрела на него, её глаза были полны смешанных эмоций: усталости, страха, но и какой-то необъяснимой притягательности, словно она была заворожена его опасной натурой.
— Какой же ты… — её голос затих, не находя слов, чтобы описать его, чтобы выразить всю гамму чувств, которые он в ней вызывал.
— Какой? — вопросительно посмотрел Птица на девушку, его янтарные глаза, казалось, блеснули в полумраке салона, словно два хищных огонька, ожидающих ответа.
— А вот не скажу, — Аня улыбнулась, её взгляд был полон лёгкой, но упрямой решимости, словно она не собиралась сдаваться, и вышла из машины, чувствуя, как прохладный воздух обволакивал её, принося облегчение.
— А, секретничаешь, значит. Ну ладно, — хмыкнул Птица, его губы растянулись в тонкой усмешке. — До встречи.
Он подмигнул, и красный спорткар, взревев мотором, умчался в ночь, оставляя Аню одну на тротуаре, под светом фонарей. Зайдя в квартиру, она сняла с себя вещи, переодевшись в футболку брата и поставила телефон на зарядку. Аня вышла из кухни, и её сердце сжималось от внутреннего конфликта — тяжёлого, давящего, словно невидимый пресс. Она сделала то, что считала нужным, бросившись на помощь Серёже в тот день, но цена этого поступка была высока, и она чувствовала её каждой клеточкой своего тела. Её мир, прежде такой ясный и понятный, становился всё сложнее, а границы между добром и злом — всё более размытыми, словно туман, окутавший Петербург.
«Я не могу просто так от него отказаться, — думала она, ходя по квартире туда-сюда. — Он нуждается в помощи, в человеческом тепле, в понимании. И я должна понять, что с ним происходит, что за тайна скрывается за его глазами, за его словами».
Мысли роем метались в её голове, сталкиваясь друг с другом, словно стая встревоженных птиц. Как быть осторожной, когда вокруг столько опасностей, когда каждый шаг может привести к непредсказуемым последствиям? Володя Проценко, бывший напарник отца, банда Айры Гейнса, словно тёмная тень, нависшая над городом, и, конечно, Птица — его янтарные глаза, его пугающий огонь на ладони, его жестокие слова, врезавшиеся в память, словно острые лезвия. И как ей защитить Серёжу, этого ранимого, одинокого человека, если папа запретил ей с ним общаться, видя в нём лишь источник опасности? Это всё было так... запутанно, так невыносимо сложно.
Она подошла к окну, прижавшись лбом к холодному стеклу. За ним простирался ночной Петербург, усыпанный огнями, но даже эта привычная красота не приносила покоя. В её сознании, словно на экране, прокручивались образы: Серёжа, бледный и уязвимый, с синяками под глазами, нуждающийся в заботе; Птица, хищный и безжалостный, с его пугающей силой; и Малыш, невинный ребёнок, запертый где-то глубоко внутри.
«Кто он на самом деле? — думала Аня, её брови сошлись на переносице. — Диссоциативное расстройство личности? Или это нечто большее, нечто сверхъестественное, о чём говорил папа? О чём-то, что не поддаётся логике, что выходит за рамки человеческого понимания?»
Её отец, Александр Владимирович, человек глубокой веры, часто говорил о невидимой духовной войне, о силах, что скрываются за гранью обыденного. Может быть, Птица — это не просто часть личности Сергея, а нечто иное, нечто, что использовало его тело, его разум? Эта мысль пугала до дрожи, но одновременно и притягивала, словно она стояла на пороге великого, но смертельно опасного открытия.
«Папа запретил мне с ним общаться, — снова думала Аня. — Но я не могу. Моё сердце не позволит мне отвернуться. Он одинок, он раним. Он нуждается в помощи. И я чувствую, что должна быть рядом».
Она понимала, что это опасно. Очень опасно. Но отступить она не могла. Её вера в добро, её глубокая эмпатия, её желание помогать были сильнее страха, сильнее любых запретов. Она должна была найти способ — способ быть рядом.
«Я не могу рассказать папе о Птице и малыше, — мысленно решила Аня, её взгляд стал твёрдым, словно она смотрела в лицо своей судьбе. — Он не поймёт, он испугается. Он увидит в этом только угрозу. Но я могу быть осторожной».
Она поднялась с места, её движения стали более уверенными, словно она сбросила с себя невидимые оковы, которые сковывали её. В её глазах, хоть и опухших от слёз, горел огонёк решимости, который, казалось, мог осветить самый тёмный путь, самый опасный переулок. Она не знала, что ждёт её впереди, какие испытания принесёт новый день, но знала одно — она не отступит.
Она подошла к столу, взяла свой телефон. На экране высветилось имя «Серёжа Разумовский». Она не стала звонить. Пока нет. Ей нужно было время, чтобы продумать каждый шаг, чтобы найти правильные слова, чтобы не спугнуть хрупкое доверие, которое, как она чувствовала, только начинало зарождаться между ними, и которое было таким ценным в этом жестоком мире, где искренность была редкостью.
***
В квартире родителей в поздний вечер Тима сидел на кухне с чашкой остывшего кофе и тупо смотрел в телефон. Он несколько минут назад написал Ане, чтобы удостовериться, что она дома, а сейчас просто сидел и думал. Родители уже спали, а он только вернулся с очередной встречи с друзьями, после которой ещё некоторое время побыл с Машей.
В голове что-то щёлкнуло, и он открыл браузер и вбил: «Сергей Разумовский биография». Страница загрузилась. Он уже в сотый раз читал одно и то же: «Сергей Разумовский», «биография», «социальная сеть Vmeste», «благотворительность». Ничего нового. Ничего плохого. Сплошной идеал, но Тима видел в нём опасность. Не криминальную, а именно человеческую. Он понимал, что сестра видела в нём что-то, чего не видел он, но это не повод доверять ему, тем более Тима знал, что отец запрещал Ане с ним общаться. Она наверняка не послушалась, хотя это и было немного странно.
— Идеальный, блин, — пробормотал он и отложил телефон.
Тело требовало движения. Он встал и прошёлся по кухне, остановившись у окна. За стеклом — серый питерский двор, бабка с тележкой, мужик тащил пакеты из магазина. Обычная жизнь. А у них всех — миллиардер из детдома, банда, убийства... Тима сжал кулаки. Хотелось вмазать кому-нибудь. Просто так, чтобы получить разрядку, но не в кого. Он стоял так минуту, потом резко развернулся и пошёл в душ.