ℱ𝓇ℴ𝓂 𝒽𝒶𝓉ℯ 𝓉ℴ 𝓁ℴ𝓋ℯ ℴ𝓃ℯ 𝓈𝓉ℯ𝓅

Он как раз нес к тебе тарелку с завтраком, но остановился на полпути.
— Понял, — коротко сказал Чан, и в голосе будто что-то щёлкнуло.
Он поставил еду на стол, но уже без того прежнего сияния в глазах. Спокойный, сдержанный, он молча отошёл к окну и достал телефон, не глядя на тебя.
— Если ты хочешь, чтобы я исчез из твоего пространства — скажи прямо. Мне не сложно. Только потом не злись, что я правда отвалю.
Тон ровный. Не дерзкий, не жалобный — холодный. Как будто он уже надевал такую маску раньше, когда что-то внутри него закрывалось.
— Ты хочешь, чтобы я играл роль — я играю. Ты хочешь, чтобы я держался подальше — я сделаю это тоже. Только давай определимся: тебе действительно плевать, или ты просто хочешь, чтобы я догадался, как тебе больно?
Он даже не смотрел на тебя. Только ждал. И казалось, что если ты сейчас промолчишь — он правда уйдёт. Не с шумом, не с упрёками. Просто — уйдёт.

— Чан,я не это имела ввиду — сказала ты немного грустным голосом
Он не сразу обернулся. Пальцы на телефоне сжались чуть крепче. И только через несколько секунд он повернул голову в твою сторону, взгляд всё ещё напряжённый.
— Тогда объясни. Потому что мне уже правда сложно понимать тебя, Аня.
Он подошёл ближе. Не нависая, не давя. Просто стоял перед тобой, смотрел прямо в глаза. И в его взгляде уже не было той игривости, что раньше. Там была тревога. И усталость. И… немного боли.
— Я понимаю, что это всё игра. Я согласился. Но каждый раз, когда ты отталкиваешь меня — я не понимаю, где заканчивается «игра», и где начинается… ты.
Он опустился на корточки перед тобой, бережно дотронувшись до твоего колена.
— Просто скажи. Что ты на самом деле чувствуешь? Мне не надо сладких слов. Только правду. И я приму её — какой бы она ни была.
Он ждал. Тихо. Спокойно. Но в глубине — будто на грани между надеждой и разочарованием.

— Мы в фиктивном браке,контракт, почему тебя волнует моя жизнь? — сказала ты немного хмурясь.
Он медленно поднялся, как будто каждое слово, которое ты сказала, отдалось эхом внутри него. Он не закатил глаза, не усмехнулся, не взорвался — просто молча посмотрел на тебя. И его голос, когда он всё же заговорил, был глухим, сдержанным, будто что-то внутри уже начинало рушиться.
— Потому что, чёрт возьми, я не умею делить на «фиктивно» и «на самом деле», когда это ты.
Он отступил на шаг назад. Руки сжал в кулаки — не от злости, от беспомощности.
— Потому что каждое утро я просыпаюсь и первым делом смотрю на тебя. Потому что, когда ты болела, я ночами сидел рядом и следил за температурой, потому что… я не мог иначе.
Он опустил глаза, на секунду сжал губы, будто борясь с тем, что хотел сказать дальше.
— Потому что с каждым днём я забываю, что это «фикция». Я забываю, что ты мне не жена. И мне страшно от того, как легко ты это помнишь.
Он снова поднял глаза на тебя. Они были немного влажными. Но он не плакал.
— Меня волнует твоя жизнь, потому что ты мне не чужая. Не стала ей. И не станешь, даже если ты уйдёшь.
Тишина. И только твой стук сердца в груди казался оглушающим и ты сама была на приделе уже слез.

— Чан,ты забыл что мы друг друга не вывозим,характеры наши не совместимы — все та же грусть в голосе и слезы на глазах.
— Нет, не забыл, — прошептал он, — я прекрасно помню, как мы бесим друг друга до дрожи. Как ты доводишь меня до предела, как я вывожу тебя. Как мы едва не сжигаем всё к чёрту своими ссорами.
Он шагнул ближе, его голос стал глубже, тише, почти сдержанный хрип.
— Но, чёрт возьми, Аня... разве не в этом всё и было? Мы не переносим друг друга, но не уходим. Мы терпеть не можем друг друга, но засыпаем в одной кровати. И я бы мог сделать вид, что мне всё равно… но когда ты отворачиваешься, мне не хватает воздуха.
Он стоял так близко, что ты могла различить нервный пульс на его шее. В его взгляде больше не было насмешки, не было игры. Только усталость. И правда.
— Я не прошу чувств, я не прошу взаимности. Я просто… Я больше не знаю, как быть рядом с тобой, не чувствуя ничего. Не получается. Ни у меня, ни, как мне кажется, у тебя.
Он не дотронулся. Просто стоял. И смотрел. Словно ждал, сгорит ли всё до конца — или ещё можно что-то спасти.