Часть 15
Утро в больнице было шумным: медсёстры переговаривались, тележки скрипели, а за окном гудел Стамбул. Сейран сидела на кровати, её волосы были собраны в небрежный пучок, платье цвета оливы струилось, подчёркивая округлость живота. Она теребила браслет, подаренный Феритом, её глаза были усталыми, но в них горел свет — не яркий, но тёплый, как закат. Она положила руку на живот, её шёпот был мягким, как ветер:
— Малыши, мы едем домой.Наконец то.
Ферит влетел в палату, его рубашка была мятой, волосы торчали, как будто он спал в машине. В руках он держал бумажный пакет с симитами, пахнущими кунжутом, и стаканчик айрана, его глаза сияли, но под ними залегли тени усталости. Он плюхнулся рядом, его голос был хриплым, но полным озорства.
— Сейран, вот, держи завтрак чемпиона, — сказал он, подмигнув, его улыбка была лукавой. — Симиты от дядюшки Ахмета, только из печи. Ешь, а то малыши начнут бунтовать, скажут: «Мама, где наш завтрак?»
Сейран фыркнула, её губы дрогнули в улыбке, она взяла симит, откусила, крошки посыпались на платье. Её голос был тёплым, но с ноткой поддразнивания.
— Ферит, ты серьёзно? — сказала она, закатив глаза. — Я два часа ждала, пока ты «сгоняешь за кофе», а ты притащил симиты, как будто я на базаре сижу. Где мой латте, а?
Ферит рассмеялся, его смех был громким, как колокол, он наклонился, чмокнув её в щёку, его щетина уколола её кожу.
— Латте? — переспросил он, притворно возмущаясь. — Мадам, вы в Стамбуле, здесь пьют чай или айран! Но ладно, вечером закажу тебе кофе, если будешь хорошо себя вести.
Сейран ткнула его локтем, её глаза блестели, она отхлебнула айран, её голос стал мягче.
— Ты невыносим, знаешь? — шепнула она, её рука сжала его. — Но... спасибо. За всё. За то, что не отходил, за то, что держал меня.
Ферит замер, его улыбка стала нежной, он взял её руку, его пальцы переплелись с её, голос был хриплым, полным любви.
— Сейран, я никуда не денусь, — сказал он, его глаза сияли. — Ты — моя жизнь, эти малыши — наше благословение . Сегодня домой, а там... будем жить, как нормальные люди. Ну, почти нормальные.
Они рассмеялись, их смех был лёгким, как бриз, их взгляды встретились, и в них была любовь — не идеальная, но настоящая, с подколами, с усталостью, с крошками симита на платье.
Врач вошла, её улыбка была доброй, голос — спокойным.
— Госпожа Сейран, вы готовы, — сказала она, её глаза блестели. — Но помните: больше отдыха, меньше волнений. Ешьте хорошо, гуляйте, смейтесь. Дети чувствуют вашу радость.
Сейран кивнула, её рука легла на живот, она шепнула: «Слышите, малыши? Будем смеяться». Ферит подхватил её сумку, его рука обняла её талию, он повёл её к выходу, где ждали мама Гюльгюн и папа Орхан. Гюльгюн бросилась к ней, её объятие было тёплым,руки крепко сжали девушку.
— Сейран, девочка моя, — всхлипнула она, её руки гладили её щёки. — Ты дома, слава Аллаху. Я уже сказала Шафике что бы начала готовить долму , будешь есть, как в Антепе, обещаю!
Сейран улыбнулась, её глаза увлажнились, она обняла её, её голос был мягким.
— мама Гюльгюн, я мечтала о домашней еде,спасибо, — сказала она, её улыбка была искренней. — Хоть и Ферит прекрасно справлялся с ролью сиделки и повара ,я соскучилась за блюдами Шафики .
Ферит возмущённо фыркнул, его глаза сверкнули.
— Променяла меня на Шафику?! — воскликнул он, театрально схватившись за сердце. — Сейран, ты сейчас разбила меня , когда я таким тяжелым трудом добывал таои любимые оливки! Мама, скажи ей, что я святой!
Орхан рассмеялся, его голос был хриплым, он хлопнул Ферита по плечу.
— Ферит, сын, ты молодец, — сказал он, его глаза сияли. — Держи её, корми симитами, но слушайся. Сейран, мы с тобой, всегда.
Сейран прижалась к Фериту, её сердце грелось, она шепнула:
— Поехали домой,любимый .
Машина тронулась, Босфор сверкал, Стамбул шумел, и Сейран улыбалась, чувствуя, как её дети шевелятся, как будто радуясь её смеху.
Особняк встретил их ароматом жасмина, льющимся с террасы, и свежесваренного кофе, что Госпожа Шафика заварила для всех. Сейран поднялась в спальню, её шаги были лёгкими, но усталость тянула плечи. Она плюхнулась на кровать, её платье задралось, она фыркнула, поправляя его. Ферит вошёл, его глаза блестели, он бросил сумку в угол, рухнул рядом, его рука легла на её бедро, голос был полным озорства.
— Ну что, мадам Корхан, — сказал он, подмигнув, — какие планы на день? Лежим, едим долму или устроим набег на базар,найдешь по запаху прилавок с оливками ? Предупреждаю, я за ленивый вариант.
Сейран рассмеялась, её смех был звонким, она ткнула его в бок, её глаза сверкнули.
— Ферит, ты серьёзно? — сказала она, её голос был лёгким. — Я два часа в пробке мечтала о душе, а ты про базар! Еще и обозвал меня!Давай так: я моюсь, ты заказываешь кебаб, а потом... не знаю, кино? Или будем спорить, какого цвета краску брать для комнаты малышей.
Ферит ухмыльнулся, его рука скользнула к её животу, он наклонился, его губы коснулись её кожи через платье, их поцелуй был тёплым, полным нежности. Он шептал, его голос был хриплым, но игривым:
— Эй, малыши, это папа, — говорил он, его глаза блестели. — Ваша мама хочет кебаб, а я за пиццу. Голосуйте, кто за меня? И ещё: я за зеленую краску, не слушайте её, она выберет пастельную , как девчонка.
Сейран фыркнула, её рука шлёпнула его по плечу, но улыбка сияла.
— Ферит, ты невозможен! — сказала она, её голос был полным смеха. — Пастельный — это классика, и малыши со мной согласны. Правда, мои хорошие?
Она погладила живот, её глаза сияли, Ферит рассмеялся, его губы нашли её, их поцелуй был лёгким, но полным любви. Он откинулся на подушки, его рука обняла её, голос стал серьёзнее.
— Слушай, Сейран, — сказал он, его пальцы гладили её волосы. — Я думал... давай сегодня просто побудем дома. Шафика готовит, мы поедим, посмотрим что-нибудь дурацкое. А завтра можем пройтись по набережной ,заехать в пиццерию. И... надо бы шкаф для детской заказать, а то я уже спотыкаюсь о твои туфли.Боюсь представить что будет дальше,когда ты не сможешь сама их снимать.
Сейран улыбнулась, её голова легла на его грудь, она слушала его сердце, её голос был мягким.
— Ты будешь становится предо мной на колени и помогать стягивать обувь ,ведь благодаря тебе я ,вскоре,не смогу самостоятельно это делать, — шепнула она, её пальцы сжали его рубашку. — Но если закажешь пиццу вместо кебаба, я тебя выгоню. И шкаф пусть будет белый, никаких споров.
Ферит хмыкнул, его глаза сверкнули, он чмокнул её в макушку.
— Белый? — переспросил он, притворно вздыхая. — Ладно, сдаюсь. Но только если ты пообещаешь не сильно налегать на соленье ,любимая,а то мне нужно будет притащить сюда бидон с водой .
Сейран рассмеялась, её смех был как музыка, она прижалась к нему, их дыхание слилось. Они болтали о мелочах — о том, как Ферит хочет научить детей кататься на велике, как Сейран мечтает о саде для них, о том, кто будет вставать по ночам. Сейран уснула, её лицо было мирным, её рука лежала на его груди. Ферит поцеловал её лоб, его шёпот был едва слышен:
— Спи, моя жизнь. Вот вам и кебаб.
Он поднялся, его шаги были тихими, он вышел в сад, а Босфор шептал. Его сердце было полным, но тень тревоги не отпускала.
Госпожа Ифакат стояла в саду, её силуэт тёмнел среди жасмина, её руки сжимали конверт — письмо от доктора Кемаля, врача Зейнеп. Оно намекало, что её болезнь могли лечить дольше, но кто-то в окружении Корханов — возможно, из страха или корысти — настоял на молчании, скрыв её беременность от Латифа. Ифакат дрожала, её слёзы капали, она шептала, её голос ломался:
— Сейран, я не хотела боли... но я должна исправить это.
Ферит заметил её, его шаги были тяжёлыми, глаза полыхали усталостью. Он остановился, его голос был хриплым, но резким.
— Тетя Ифакат, что ты тут забыла? — спросил он, его кулаки сжались. — Сейран только уснула, она смеялась, впервые за недели. Что тебе надо?
Ифакат шагнула к нему, её руки дрожали, она протянула письмо, её голос был слабым, полным вины.
— Ферит, я нашла это в архивах, — шептала она, её слёзы текли. — Письмо от врача Зейнеп. Он пишет, что она могла жить дольше, что её беременность скрыли от Господина Латифа. Я не знаю, кто, но... это может ответить на вопросы. Или ранить её.
Ферит замер, его лицо побелело, он выхватил письмо, его пальцы дрожали, читая строки. Его грудь вздымалась, слёзы хлынули, он сжал письмо, его голос сорвался.
— Чёрт, Ифакат! — рявкнул он, его слова разрезали ночь. — Сейран только начала жить, она боится за детей, а ты тащишь это?! Она моя жена, моя жизнь, и я не дам правде сломать её! Почему ты не можешь дать ей покой?!
Ифакат рухнула на скамью, её рыдания рвали тишину, её руки сжали его рукав.
— Прости, Ферит, — рыдала она, её голос ломался. — Я хотела искупить вину, хотела дать ей правду. Я потеряла своего ребенка,и не раз,и смотря на то ,что я творила с Сейран. Я хочу все исправить.Я не скажу ей, клянусь, но ты... ты реши.
Ферит задрожал, его слёзы текли, он опустился рядом, его голос был хриплым, полным боли.
— Я не знаю, Ифакат, — шептал он, его руки сжали письмо. — Она только начала улыбаться, говорить о еде, о кроватках. Наши дети — её сила, они не дают ей думать о прошлом ,я не могу рисковать. Спрячь это, умоляю, пока она не окрепнет.
Ифакат кивнула, её слёзы капали, она сжала его руку, её голос был слабым.
— Клянусь, Ферит. Ради Сейран, ради её малышей.
Они поднялись, их тени слились с заходящим солнцем , их боль была общей, их надежда — хрупкой.
Господин Латиф стоял на террасе, его взгляд был прикован к Босфору, где закат окрасил воду в разные краски. Его руки сжимали перила так крепко ,что костяшки побелили. Он видел Сейран утром, её улыбку, её хрупкость, и его сердце разрывалось. Господин Казым вышел к нему, его лицо было усталым, глаза полны боли, но не гнева. Он стал рядом, его голос был хриплым, но тёплым.
— Господин Латиф, — начал он, его руки дрожали. — Я видел, как ты смотришь на Сейран. Ты её отец, я знаю. Но... давай говорить, как мужчины, как отцы.
Латиф кивнул, его глаза блестели, его голос был слабым, но искренним.
— Господин Казым, я готов, — шептал он, его пальцы постукивали нервно по ограждению . — Я виноват перед ней, перед вами, перед Зейнеп.
Казым вздохнул, он смотрел на воду, его голос ломался.
— Я знал, что Сейран не моя, — выдавил он, его грудь вздымалась. — Тетя принесла её ,маленькую ,закутанную в зеленый плед ,она была такой..чистой,невинной.Я обещал любить её, но... я был зверем, Господин Латиф. Я бил её, кричал, ломал её душу. Я ненавидел себя, но вымещал это на ней. Прости меня, умоляю, за то, что не дал ей любви, которую ты хотел для неё.
Латиф задрожал, его слёзы хлынули, он коснулся руки Казыма, его голос был полным боли.
— Господин Казым, я тоже виноват, — рыдал он, его слова рвались. — Я думал, она с Джемалем, думал, она счастлива. Я отправлял деньги, молился, но не искал её. Госпожа Хаттуч лгала, а я верил, как слепец. Я не знал, что ты растишь её, что она страдает. Прости меня, умоляю, за то, что бросил её, за то, что не спас её.
Казым всхлипнул, его руки обняли Латифа, их рыдания слились, как волны. Они держались друг за друга, их слёзы капали на камни, их голоса были хриплыми, но полными надежды.
— Она наша девочка, Господин Латиф, — шептал Казым, его глаза сияли. — Я изменюсь, клянусь, ради неё, ради её детей. Помоги мне быть лучше.
— Я буду ждать её прощения, Господин Казым, — рыдал Латиф, его письмо упало. — Спасибо, что держал её, что дал ей жизнь. Мы сделаем её счастливой.
Они обнялись, их слёзы были их клятвой, их боль — их искуплением. Босфор пел, звёзды сияли, как благословение.
Суна, увидев возращение Сейран, уговорила её провести вечер на яхте. Немного свежего воздуха не помешает.Босфор сверкал под звёздами, вода переливалась в свете огней, запах моря смешивался с жасмином. Сейран стояла у борта, её платье трепетало, глаза сияли, но слёзы блестели. Суна обняла её, её голос был тёплым, как чай.
— Сейран, сестрёнка, — шептала она, её руки гладили её спину. — Ты дома, ты в норме. Я вижу, как ты боишься, но твои малыши... они будут любить тебя ,просто так,за то что ты есть ,и не важно чья кровь течет по твоих венах.
Сейран улыбнулась, её рука сжала перила, голос был мягким.
— Суна, я хочу быть сильной, — шептала она, её слёзы капали. — Я боялась прошлого, но теперь... я думаю о них, о моих детях. Хочу, чтобы они знали, что я боролась.
Суна рассмеялась, её глаза сверкнули, она ткнула её в бок.
— Боролась? — сказала она, подмигнув. — Ты будешь мамой, которая спорит с Феритом о ползунках и крадёт у него кебаб. Они будут обожать тебя, а я буду тётей, что учит их шалостям.
Сейран рассмеялась, её смех был звонким, она обняла сестру, их танец на палубе был лёгким, их волосы развевались, их сердца бились в унисон.Кая и Ферит наблюдали за ними с легкой улыбкой.
Госпожа Хаттуч и Господин Халис стояли в саду, розовые кусты окружал их, как облако. Хаттуч рыдала, её руки сжимали руки Халиса, голос ломался.
— Халис, я лгала, — шептала она, её слёзы текли. — Я скрыла Зейнеп, боялась позора. Прости меня, я такая глупая.
Халис притянул её, его губы коснулись её лба, голос был хриплым, но нежным.
— Хатидже, ты моя душа, — сказал он, улыбаясь. — Мы ошиблись, но мы исправим это. Ради Сейран, ради её детей.
Они обнялись, их любовь была маяком, их слёзы — их клятвой.
Но в кабинете Ифакат лежала ещё одна страница письма, намёк на то, что кто-то в семье знал о Зейнеп больше, чем сказал. Правда ждала своего часа.