Let me Love you

Глава 10

Лето в Стамбуле пылало жаром, и воздух был пропитан ароматами моря, цветущего жасмина и свежесваренного кофе, доносящегося из уличных кафе. Утро в особняке Корханов началось с мягкого света, пробивающегося сквозь листву оливковых деревьев в саду, где слуги накрывали стол для завтрака. Босфор сверкал под солнцем, его волны переливались, как жидкое золото, но за этой красотой скрывалась буря, готовая разразиться в сердцах обитателей дома. Сейран сидела за длинным столом, её пальцы теребили край белоснежной скатерти, а взгляд был устремлён куда-то вдаль, к горизонту, где небо сливалось с морем. Она едва притронулась к своему чаю, её мысли кружились вокруг последних дней — больницы, правды о родителях, разговора с Суной, их ночи с Феритом, полной страсти и любви. Но даже его тепло не могло заглушить вопрос, который жёг её изнутри: кто её настоящий отец?
Ферит сидел рядом, его рука покоилась на её колене под столом, лёгкое прикосновение, словно невидимая нить, связывающая их. Он заметил её задумчивость ещё до того, как она опустила чашку, и наклонился ближе, его голос был тихим, чтобы не привлечь внимания Халиса, сидевшего во главе стола, или Казыма, чей хмурый взгляд метался по саду.
— Ты в порядке, душа моя? — спросил Ферит, его тёмные глаза внимательно изучали её лицо, подмечая тень усталости под её глазами и лёгкую дрожь в её пальцах.
Сейран повернулась к нему, её зелёные глаза, похожие на морскую гладь в солнечный день, встретились с его, и она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла слабой, почти призрачной.
— Не знаю, Ферит, — призналась она, её голос был едва слышен, как шёпот ветра. — Я всё время думаю... о нём. Кто он? Почему он оставил меня? Почему Хаттуч ничего не знает? Или... знает, но молчит?
Ферит сжал её колено чуть сильнее, его большой палец мягко прошёлся по её коже, и он наклонился ещё ближе, его дыхание коснулось её щеки.
— Мы найдём его, Сейран, — сказал он, его тон был полон решимости, но в нём чувствовалась нежность, предназначенная только для неё. — Я переверну весь Стамбул, если нужно. Но ты не должна нести это одна. Я с тобой, всегда.
Она кивнула, её рука накрыла его, её пальцы переплелись с его, и она сжала их, словно цепляясь за спасательный круг в бурном море её мыслей. Её сердце сжалось от его слов, и она вспомнила их ночь — его руки, его губы, его шёпот, полный любви. Он был её домом, её опорой, и даже в этом хаосе она знала, что с ним рядом сможет выстоять.
Но их момент прервал голос Халиса, раздавшийся с другого конца стола, как удар грома в ясный день.
— Ферит, Сейран, — позвал он, его голос был строгим, но в нём чувствовалась тень усталости, которую годы наложили на его плечи. — Нам нужно поговорить. После завтрака, в моём кабинете.
Сейран напряглась, её сердце пропустило удар, и она посмотрела на Ферита, её взгляд был полон тревоги. Он кивнул ей, его глаза обещали защиту, и они продолжили завтрак в молчании, окружённые взглядами семьи, каждый из которых был пропитан своими эмоциями. Казым сидел напротив, его лицо было хмурым, но в его глазах мелькала тень вины, которую он прятал за суровой маской. Есме рядом с ним теребила салфетку, её пальцы дрожали, а взгляд то и дело падал на Сейран, полный любви, страха и невысказанных слов. Суна и Кая сидели чуть дальше, их руки были переплетены под столом, и они переглядывались, их молчание было красноречивее любых фраз. Ифакат наблюдала за всеми с холодной сдержанностью, её губы были сжаты, но в её глазах мелькала искра решимости, словно она уже строила планы, о которых никто не знал.
Сейран попробовала кусочек хлеба с мёдом, но вкус казался ей пресным, её мысли были слишком далеко. Она вспомнила Антеп — узкие улочки, пыльный двор их дома, крики Казыма, мягкие руки Есме, гладившие её по голове после очередного наказания. Она всегда чувствовала себя другой, не такой, как Суна, но никогда не думала, что её жизнь — это ложь. Теперь, сидя здесь, среди богатства Корханов, она чувствовала себя потерянной, как корабль без парусов, и только Ферит был её маяком.

Кабинет Халиса был пропитан запахом старого дерева и кожи, смешанным с лёгким ароматом моря, доносившимся через открытые окна. Летний ветер шевелил тяжёлые шторы, а крики чаек вплетались в тишину, как напоминание о свободе, которой так не хватало в этом доме. Халис сидел за своим массивным столом, его трость стояла рядом, а взгляд был устремлён на Сейран и Ферита, стоявших перед ним, их руки были переплетены, как символ их единства. Хаттуч сидела в кресле у стены, её пальцы теребили край платка, а лицо было бледным, с тёмными кругами под глазами — след бессонной ночи, полной слёз и воспоминаний. Ифакат стояла у книжного шкафа, её осанка была прямой, но пальцы нервно теребили край рукава, выдавая её внутреннее напряжение.
Халис откашлялся, его голос был низким, но в нём чувствовалась сталь, которой он управлял своей семьёй десятилетиями.
— Я говорил с Латифом, — начал он, его взгляд скользнул по лицам присутствующих, задержавшись на Сейран. — Он начнёт поиски сегодня. Мы узнаем, кто был твоим отцом, Сейран. Но я хочу, чтобы ты была готова — правда может быть не такой, какой ты ждёшь. Иногда прошлое лучше оставить в прошлом.
Сейран сжала руку Ферита, её ногти впились в его кожу, но он не дрогнул, лишь сжал её ладонь в ответ, его тепло дало ей силы заговорить. Она подняла голову, её зелёные глаза встретились с глазами Халиса, и в них горела решимость, смешанная с болью.
— Я готова, Халис-ага, — сказала она, её голос был тихим, но твёрдым, как камень. — Я всю жизнь жила в лжи. Мне говорили, что Казым и Есме — мои родители, что Антеп — мой дом. Но это была не моя правда. Я не хочу больше прятаться, какой бы ни была эта правда. Я хочу знать, кто я.
Её слова повисли в воздухе, и Хаттуч ахнула, её рука прижалась к груди, а глаза наполнились слезами. Она подняла голову, её голос дрожал, когда она заговорила, её слова были полны мольбы.
— Сейран, девочка моя... — начала она, её голос ломался от эмоций. — Я не хотела, чтобы ты страдала. Когда я нашла тебя, ты была такой маленькой, такой беспомощной... Я думала, что Казым и Есме дадут тебе семью, любовь, которой у меня не было. Я ошиблась, и я никогда не прощу себе этого. Прости меня, если можешь.
Сейран посмотрела на неё, её лицо смягчилось, но в её глазах всё ещё горела боль, как угли, которые не погасли. Она вспомнила подвал, куда её запирали, удары Казыма, голодные ночи, когда она делила хлеб с Суной. Хаттуч знала, какой он, но всё равно отдала её в тот дом. И всё же, глядя на её слёзы, Сейран почувствовала укол жалости — Хаттуч тоже была сломана, как и она.
— Я пытаюсь, тётя, — сказала Сейран, её голос был тихим, но искренним. — Я не знаю, смогу ли простить полностью, но я пытаюсь. Но мне нужно знать, кто мой отец. Не ради тебя, не ради Казыма, а ради себя. Ради моего ребёнка. Я хочу, чтобы он знал, кто он, чтобы у него не было таких тайн, как у меня.
Ферит обнял её за плечи, его рука была тёплой и сильной, и он посмотрел на Халиса, его голос стал резче, но в нём чувствовалась защита, которую он обещал ей.
— Дед, мы не остановимся, пока не найдём его, — сказал он, его взгляд был твёрдым, как гранит. — Но я не хочу, чтобы Сейран платила за это своим здоровьем. Она и так пережила слишком много — больницу, ложь, предательство. Если Латиф что-то узнает, я хочу знать первым. И я не позволю, чтобы её снова ранили.
Халис кивнул, его взгляд стал мягче, но в нём мелькнула тень тревоги, которую он редко показывал. Он вспомнил слова Хаттуч — отец Сейран был связан с Корханами, работал на него. Это могло означать старые долги, старые вражды, старые тайны, которые он предпочёл бы не вскрывать. Но ради Сейран он был готов.
— Хорошо, Ферит, — сказал он, его голос был спокойным, но в нём чувствовалась тяжесть. — Латиф начнёт с архивов — списки людей, работавших на нас двадцать лет назад. Но будьте осторожны. Если он был моим человеком, это может вскрыть раны, которые мы давно закрыли. А у нашей семьи их хватает.
Ифакат шагнула вперёд, её голос был холодным, но в нём чувствовалась решимость, как сталь, скрытая под шёлком.
— Я помогу Латифу, — сказала она, её взгляд скользнул по Халису, затем по Сейран. — У меня есть связи в Стамбуле, и я знаю, где искать. Сейран заслуживает правду, и я не позволю, чтобы её снова обманули. Я тоже виновата перед ней, и я хочу это исправить.
Сейран посмотрела на неё с удивлением, её сердце сжалось от неожиданной поддержки. Ифакат, женщина, которая когда-то строила козни против неё, теперь стояла на её стороне. Это было странно, почти пугающе, но в её глазах Сейран видела искренность.
— Спасибо, Ифакат, — сказала она тихо, её голос был полон благодарности.
Хаттуч подняла голову, её слёзы текли свободно, и она посмотрела на Сейран, её голос был слабым, но полным боли.
— Я не знала, кто он, Сейран, — сказала она. — Твоя мать... она упомянула только, что он был из Антепа, переехал в Стамбул, работал на Корханов. Я не спрашивала больше, мне было важно спасти тебя. Но теперь... теперь я понимаю, что должна была искать.
Сейран кивнула, её взгляд стал задумчивым, и она вспомнила Латифа — молчаливого, преданного помощника Халиса, который всегда был рядом, но никогда не вмешивался. Его глаза, тёмные и глубокие, иногда смотрели на неё с непонятной теплотой, которую она не могла объяснить. Она отогнала эту мысль, но крошечный укол сомнения остался в её сердце.
Разговор закончился, но напряжение осталось висеть в воздухе, как знойный летний день перед грозой. Сейран и Ферит вышли из кабинета, их руки были переплетены, и они направились в сад, подальше от глаз семьи. Солнце палило нещадно, но под тенью оливковых деревьев было прохладно, и они сели на скамейку у фонтана, где вода тихо журчала, отражая голубое небо и белые облака.
Сейран прислонилась к плечу Ферита, её светлые волосы касались его шеи, и она закрыла глаза, вдыхая его запах — смесь моря, одеколона и чего-то родного, что успокаивало её. Летний ветер шевелил её платье, и она почувствовала, как его рука обнимает её за талию, притягивая ближе.
— Я боюсь, Ферит, — призналась она, её голос был почти шёпотом, как шелест листвы. — Что, если он не захочет меня знать? Что, если он мёртв? Или... что, если он был плохим человеком? Я не знаю, чего ждать, и это пугает меня.
Ферит повернулся к ней, его рука поднялась к её лицу, и он мягко коснулся её щеки, заставляя её посмотреть на него. Его глаза были тёплыми, полными любви, и он улыбнулся, его большой палец прошёлся по её скуле.
— Кто бы он ни был, Сейран, он не определит, кто ты, — сказал он, его голос был мягким, но уверенным. — Ты моя жена, моя любовь, мать нашего ребёнка. Ты — Сейран, самая сильная женщина, которую я знаю. Если он не захочет тебя знать, это его потеря. Если он мёртв, мы будем чтить его память. А если он был плохим... мы справимся. Вместе. Я верю, что мы найдём ответы, и я не отойду от тебя ни на шаг.
Её глаза заблестели от слёз, но это были слёзы благодарности, и она наклонилась, её губы нашли его в мягком, нежном поцелуе. Его рука запуталась в её волосах, и он ответил ей, углубляя поцелуй, пока мир вокруг не исчез, оставив только их двоих. Солнце грело их кожу, фонтан пел свою песню, и в этот момент Сейран почувствовала, что с Феритом рядом она может всё.
Когда они отстранились, их лбы соприкоснулись, и она улыбнулась, её пальцы прошлись по его щеке.
— Как ты делаешь это? — спросила она, её голос был хриплым от эмоций.
— Что? — спросил он, его губы дрогнули в улыбке.
— Делаешь так, что я верю в себя, — ответила она, и он рассмеялся, его смех был тёплым, как летний день.
— Потому что я вижу тебя, Сейран, — сказал он. — И я люблю тебя больше всего на свете.
Они сидели так ещё долго, обнимаясь у фонтана, пока солнце не поднялось выше, заливая сад золотым светом. Лето окружало их, полное жизни, и они знали, что впереди их ждут испытания, но их любовь была сильнее любых бурь.

В это же время Казым и Есме сидели в своём доме в одном из старых районов Стамбула, куда они переехали после свадьбы Сейран. Гостиная была скромной, с выцветшими обоями и старой мебелью, но в ней чувствовалось тепло, которое Есме старалась сохранить, несмотря на всё. Летний ветер шевелил занавески, принося запахи уличной еды и моря, а на столе стояла чашка чая, который давно остыл. Казым стоял у окна, его руки были сжаты в кулаки, а взгляд метался по улице, где дети играли в мяч, а женщины несли корзины с рынка. Его лицо было хмурым, но в его глазах горела боль, которую он скрывал за грубостью.
Есме сидела на диване, её пальцы теребили край платка, и она смотрела на него, её голос был тихим, но полным решимости.
— Казым, мы должны поговорить с ней, — сказала она, её слова были мягкими, но твёрдыми, как корни старого дерева. — Сейран знает, что мы не её родители по крови. Если мы будем молчать, она никогда нам не простит. Она заслуживает правду, даже если она причинит боль.
Казым повернулся к ней, его лицо было напряжённым, и он провёл рукой по волосам, его голос был хриплым от усталости.
— А что рассказать, Есме? — спросил он, его слова были полны отчаяния. — Что мы приняли её, потому что не могли иметь второго ребёнка? Что я был слишком суров, потому что боялся, что она узнает? Я не хотел её терять, но я... я сломал её, Есме. Каждый раз, когда я поднимал на неё руку, я ненавидел себя, но не мог остановиться.
Он замолчал, его плечи поникли, и он опустился на стул напротив неё, его руки дрожали. Есме протянула руку, её пальцы коснулись его, и она сжала его ладонь, её глаза блестели от слёз.
— Ты любил её, Казым, — сказала она, её голос был полон любви. — На свой лад, грубый, неумелый, но любил. Она не твоя по крови, но ты дал ей дом, имя. Мы оба ошибались — я молчала, когда должна была защищать её, ты наказывал, когда должен был обнимать. Но у нас есть шанс всё исправить. Мы поедем к ней завтра. Она должна услышать это от нас, от её семьи.
Казым посмотрел на неё, его взгляд смягчился, и он сжал её руку в ответ, его голос был тихим, почти сломленным.
— Ты права, — сказал он. — Она моя дочь, даже если я не заслужил её. Я хочу, чтобы она знала, что я... что я жалею. Обо всём.
Есме улыбнулась, её слёзы скатились по щекам, и она кивнула, её рука сжала его сильнее.
— Она простит нас, Казым, — сказала она. — Не сразу, но простит. Она всегда была сильнее нас.
Они сидели так, держась за руки, пока летний день не начал клониться к вечеру, и в их сердцах зажглась искра надежды — маленькая, но тёплая, как солнечный луч.

В особняке Корханов день шёл своим чередом, но каждый чувствовал, что что-то изменилось. Суна и Кая сидели в гостиной, окружённые мягким светом ламп и ароматом цветов, которые слуги поставили на стол. Суна теребила край своего платья, её мысли были с Сейран, и она вспоминала их детство — смех, слёзы, моменты, когда они были друг для друга всем. Она всё ещё чувствовала вину за свою зависть, за свои ошибки, но теперь она была полна решимости быть для сестры опорой, настоящей сестрой, какой она всегда должна была быть.
Кая смотрел на неё, его рука лежала на её, и он улыбнулся, его голос был мягким.
— Она справится, Суна, — сказал он. — Сейран сильнее, чем мы думаем. И у неё есть ты. Это много значит.
Суна кивнула, её глаза заблестели от слёз, и она сжала его руку, её голос был тихим, но полным благодарности.
— Спасибо, Кая, — сказала она. — За то, что веришь в меня. В нас.
Он наклонился и поцеловал её в лоб, его прикосновение было тёплым, и они сидели так, окружённые тишиной, которая обещала им будущее, полное любви.
Ифакат, тем временем, сидела в своём кабинете, её телефон был полон сообщений от старых знакомых в Стамбуле. Она отправила запросы о людях, работавших на Корханов двадцать лет назад, и теперь ждала ответов, её пальцы нервно постукивали по столу. Она вспомнила Латифа — его молчаливую преданность, его взгляд, который иногда задерживался на Сейран чуть дольше, чем нужно. Это было едва заметно, но Ифакат умела читать людей, и теперь в её голове зародилось сомнение. Она покачала головой, отгоняя эту мысль, но решила следить за ним внимательнее. Если он знал что-то, она это выяснит.
Латиф, ничего не подозревая, был в своей комнате, разбирая старые бумаги, которые Халис попросил принести. Его руки двигались механически, но его мысли были далеко — в Антепе, в молодости, в любви, которую он потерял. Он вспомнил девушку с зелёными глазами, её смех, её письма, которые он хранил до сих пор. И Сейран... её глаза были так похожи, что каждый раз, глядя на неё, он чувствовал укол боли. Он вздохнул, его пальцы коснулись старого конверта, и он спрятал его обратно, не готовый столкнуться с прошлым.

К вечеру Сейран и Ферит вернулись в особняк, уставшие, но ближе, чем когда-либо. Они поужинали в саду, окружённые семьёй, но их взгляды то и дело встречались, полные любви и молчаливых обещаний. После ужина они поднялись в свою спальню, где летний ветер шевелил лёгкие занавески, а свет луны падал на пол, рисуя серебряные узоры.
Сейран стояла у окна, её руки обхватили себя, и она смотрела на Босфор, его тёмные волны блестели под звёздами. Её платье, лёгкое и белое, колыхалось от ветра, и она чувствовала, под своими руками ,она чувствовала тепло ,исходящее от живота ,там где рос их такой желанный малыш, напоминая ей о будущем. Ферит подошёл к ней, его шаги были бесшумными, и он обнял её сзади, его руки легли на её талию, а подбородок коснулся её макушки.
— О чём думаешь, любовь моя? — спросил он, его голос был мягким, как летний дождь.
— О будущем, — ответила она, её голос был тихим, почти мечтательным. — О нашем ребёнке. Я хочу, чтобы он знал, кто он. Чтобы у него не было таких тайн, как у меня. Чтобы он рос в любви, а не в лжи.
Ферит развернул её к себе, его руки поднялись к её лицу, и он посмотрел ей в глаза, его взгляд был полон нежности.
— Он будет знать, — сказал он, его голос был твёрдым, но полным любви. — И он будет любим — тобой, мной, нашей семьёй. Мы дадим ему всё, чего не было у нас. А ты... ты будешь лучшей матерью, Сейран.
Она улыбнулась, её глаза заблестели от слёз, и она прижалась к нему, её губы нашли его в нежном, но глубоком поцелуе. Его руки скользнули по её спине, притягивая её ближе, и они замерли так, окружённые летом, звёздами и их любовью, которая была сильнее любых тайн.