Сосновый Бор

Снова вспышка. Ассоль убрала руку со лба Ромы, и бледная дымка света стала растворяться, возвращая парня к реальности. Он сидел в потрясении. Юноша поднял глаза на Ассоль и посмотрел на неё совершенно другим взглядом.

— Теперь ты понимаешь? — дрогнул её голос. — И всё это произошло здесь — на этой поляне!

Послышался всхлип, и девушка тихо заплакала, стараясь это скрыть.

По коже пробежал мороз. Ещё в первый поход в заброшенный лагерь Рома почувствовал, что с этой обугленной поляной что-то не так. Пустая, мёртвая, словно сама земля там выжжена изнутри.

Вдруг всё сошлось — пугающе и просто. Это было не обычное пятно гари — это капище. Сердце старого ритуала. Здесь когда-то всё и началось. Здесь Ассоль связала себя с Лесом. И теперь стало ясно, почему это место снова и снова тянуло её — и тех, кто приходил сюда после. Оно дышало её памятью, её болью, её силой.

А дети... они слышали этот зов. Но не отсюда. Ассоль звала их из глубин Леса, как эхо, как песня, которую невозможно не услышать. Они убегали в чащу, не осознавая, куда идут. Они откликались на что-то родное, в попытках спрятаться от самих себя и найти утешение.

Значит... всё произошло не случайно? Рома шёл тем же путём, что и они — на зов, который звучал не снаружи, а внутри.

А теперь этот зов привёл его туда, где всё начиналось.

Ромке показалось, что он всё понял: "Дети исчезали тоже не случайно... Ассоль не пыталась их убить? Она просто искала того, кто сможет..."

Сердце защемило. Парень, видя, как девушка пытается прекратить плакать, сел к ней и прижал к себе.

Она уткнулась ему в плечо:

Они... я не... Я не хотела!.. Я... — и вновь плач.

Дождь стих. Ромка сидел и поглаживал белоснежные локоны Избранной, стараясь её успокоить, но собственное бешеное сердцебиение подводило — выдавало его беспокойство.

"А вдруг и это тоже... ловушка?", — мелькнула мысль, но Рома тут же отбросил её, когда девушка вновь жалобно всхлипнула.

— И вот я... мне было так больно! Так страшно и так больно! — Ассоль вся сжалась, как маленькая девочка. — Я боялась умереть, а нужно было бояться не этого!.. Я... я просто хочу свободы и покоя.

Эти слова уже Рома слышал не впервой — от Ворона.

"Видимо, все только этого и жаждут..."

— Я столько веков была так одинока... Не могла найти того, кто бы меня понял, утешил! — всхлипывала Ассоль. — А ты, Ромочка, ты... ты единственный! Единственный, в ком я нашла себя.

Ромка слушал её и чувствовал, как всё внутри трещит.

"Она ведь права... все ломались. Никто не смог. Значит, должен я?.."

— Я вижу в тебе себя, Ромочка, — тихо шептала Ассоль. — Ты боишься, как и я боялась. Ты отчаянно сопротивляешься, как и я когда-то. Но ты не жестокий, ты умеешь жалеть... ты умеешь любить. Разве не в этом сила? Разве не в этом то, что нужно Лесу?..

Она говорила с ним, но слова её вились змейкой в голове. И Рома действительно начинал узнавать себя в её истории: одинокий, непонятый, загнанный — да, он и правда был похож.

"Может, это и есть ответ?.. Если я похож на неё, значит, только я смогу закончить её мучения... Только я смогу разорвать этот круг..."

И вместе с этим его душило:

— Но почему я? Почему я должен?!.. — Рома вскрикнул, но даже сам себе показался жалким.

Ассоль только всхлипнула и прижалась к его плечу.

— Потому что мы одинаковые, — сказала она почти шёпотом. — Никто другой никогда бы меня не понял. Никто другой никогда бы не пожалел.

В голове у Ромки стоял гул, словно кто-то одновременно орал и шептал.

Ты обязан! Это твой путь! Ты такой же, как она!

"Да пошло оно всё к чёрту! Я хочу домой! Почему я должен?!"

Он сжимал кулаки, ногти впивались в ладони, но это не помогало. Сердце колотилось, дыхание сбивалось, и ему казалось, что он вот-вот разорвётся изнутри. Ассоль плакала рядом — и в её рыданиях он слышал собственные.

Она такая же, как я... одинокая, растоптанная...

"Нет, нет! Не такая! Она... она Зверь, пленница, чужая! Я не обязан умирать за неё!"

Но каждый раз, когда он пытался отстраниться от неё, взгляд Ассоль возвращал его в петлю вины. И он всё сильнее чувствовал, что это он сам приходит к решению, а не она его подталкивает.

"Может, это и правда единственный выход? Может, так и надо?.."

В груди что-то обрушилось, и Рома впервые почувствовал готовность произнести вслух страшные слова: "Я согласен".

И именно в этот миг, когда собственный приговор уже повис у него на губах, его разорвал чужой голос.

— Оставь ты его уже в покое, — голос был необычно холоден.

Роме поднял взгляд и увидел Лиса. Из кустов стали вылезать и остальные: Сова, Лисица и Кабан. Ассоль оторвалась от плеча Ромы, чтобы взглянуть на Лиса, но сидела, всё так же прижавшись к парню.

— Ромашка не должен проходить все эти мучения. Он все-таки не такой, как мы... — глаза Лиса сверкнули. — И на тебя он совершенно не похож. Так что заканчивай уже мурлыкать свои сказочки и упиваться горем... Оставь его. Пускай это буду я, а не он.

Рома замер. Он не сразу понял, что услышал. Слова Лиса будто разнеслись по воздуху эхом и ударили в уши с новой силой.

"Он... сказал, что пойдёт вместо меня?.."

В груди кольнуло что-то острое, дыхание перехватило. Рома смотрел на него во все глаза, не веря. Лис стоял прямо, уверенно, и казался сейчас другим — чужим и родным одновременно. В нём вдруг проступило что-то новое, немыслимое: решимость.

Добро? Жертва? Разве такое возможно, чтобы в этой нахальной рыжей морде осталось что-то человеческое?

Мысли путались. Ещё секунду назад Рома был готов умереть, смириться, отдать себя на растерзание — и вдруг перед ним встал тот, кого он всегда ненавидел, боялся, презирал, и именно он оказался щитом. Это было неправильно. Невозможно. Слишком чудовищно и слишком прекрасно одновременно.

Рома не знал, смеяться ему или плакать. Сердце колотилось, как бешеное. Он хотел сказать "нет", но вместо этого отпрянул от Ассоль и на коленях подполз к спасителю, дрожа от переизбытка чувств.

— Лис... — выдохнул Рома, глаза блестели. — Ты... ты же... ты правда... ради меня?..

Парень схватился за темно-зеленую штанину Лиса, вцепился грязными пальцами. Спаситель стоял не шелохнувшись. Рома почувствовал, как по щекам бегут слёзы, но уже не от страха. Слёзы облегчения.

"Я спасён! Я не умру! Не я!"

Эта мысль звенела в голове, будто колокол, всё громче, всё сильнее. Слёзы перешли в рыдания, рыдания — в нервную дрожь, а потом что-то внутри сорвалось. Радость оказалась слишком тяжёлой, невыносимой.

И в тот же миг дрожь переросла в судорогу, а вместе с ней — в истерический смех. Ромка сел и захохотал, закрыв лицо руками... Хохотал так, будто ему поставили смертельный диагноз, но он чудом выжил.

— Ха!.. Ха-ха!.. Вот так! — он вскочил на ноги, размахивая руками, почти пляшущий от безумия. — Видите?! Слышали все?! Это не я! Это он! Он сам сказал! Пусть он, пусть он!.. Главное — не я!

Рома резко повернулся к Ассоль, глаза его метались, лицо исказила дикая гримаса. Он захлебнулся собственным смехом, а глаза безумно сияли.

— Ну что, красавица? Получила своего хранителя, а?! Чего на меня смотрела всё это время, мучила, давила? Я не твой! Я свободен!..

Ромка задыхался от собственного хохота, уже почти визжал.

— Вот вам! Всем! — он с восторгом показывал фигу. — Не пр-р-оиграл я надежду! Не проиграл, сволочи!

В его голосе не осталось ни капли благодарности — только истеричное, животное злорадство.

— А теперь возвращайте меня домой!! — рявкнул он. — Ну?! Ну же! Вы... поганцы! Верните меня!!

Парень снова упал на землю, пополз к Ассоль и схватил её за ворот зеленой жилетки.

— Давай же, тва-р-рь! Возвр-ращай меня обр-ратно!! Сколько можно меня мучить?! Я хочу домой! — глаза горели и метались, как молнии, дыхание было сбито, а грудь неровно вздымалась и опускалась.

Весь грязный, обезумевший, он выглядел жалким. Рома посмотрел на остальных Зверей: нахмуренный взгляд Совы пробирал до костей своим холодом, Кабан смотрел в сторону, словно ничего не замечая, Лисица сжала губы и сморщила нос, будто учуяла падаль рядом с собой. Лис прищурился: и в этом было что-то глубокое, что-то необъяснимое, что-то тяжелое, полное разочарования...

Но лёд треснул. Блеснули знакомые хитрость и усмешка, будто бы хитрец получил то, чего так долго ждал и хотел.

Тишина. Лес замер.

Рома повернулся обратно к Ассоль и ослабил хватку. Та не отрывала взгляда. Её слезы высохли почти мгновенно, а в глазах больше не было жалости. Только холод.

И её голос прозвучал как приговор:

— Никакой ты не Волчонок, Ромка... Ты жалкий-жалкий трус.

Глухой хлопок разорвал тишину, и Рома рухнул в темноту.

⋯

Он очнулся в лесу. Яркий свет ослепил парня, привыкшего к вечной тьме. Сначала он подумал, что умер. Когда смотреть стало не так больно, он оглянулся. Лес был другим: светлым, живым. Сквозь кроны просачивалось тёплое солнце, рассыпаясь по траве золотыми пятнами. Листья тихо шелестели, не угрожающе, а лениво, будто перешёптывались о чём-то пустяковом.

Воздух пах мокрой землёй, молодой корой и чем-то сладковатым — словно недавно прошёл летний дождь. Никаких следов лагеря. Ни обугленной поляны, ни ржавого забора, ни крови. Только высокая трава, усыпанная каплями, и ровное голубое небо между ветвями.

Всё выглядело так, как раньше. До Зверей. До лагеря. Сердце сжалось и болезненно забилось в груди.

Дом?.. Ромку вернули?

Может, это всё было испытанием?.. Сном? Наказанием? Может, он всё-таки вырвался? И мама, и папа, и Лёва... все тут?

Лёва!

Сколько всего нужно ему рассказать... Филатов вдохнул глубже. Воздух был слишком сладким. Почти приторным. Да... вот бы так было всегда! Ясное небо, теплое солнце, сладкий воздух и сырая трава под ладонями.

Ладонями?..

Рома поднял руки. Пальцы слиплись — мягкие, тяжёлые, словно лапы. Внутри похолодело. Он моргнул: нет, показалось, всё-таки не лапы.

Его сердце всё же замерло, и он коснулся лица — под пальцами натянулась шершавая поверхность, твердая, как фарфор. Маска. Картонные длинные уши. Рома ощупал себя — серые шорты с заплатками, белая майка и легкая мышиного цвета жилетка. Колени болели и были покрыты ссадинами.

Где-то впереди, между деревьями, мелькнула фигура. Человеческая. Мальчишка, сидящий в кустах, будто потерявшийся. Хотелось крикнуть, но рот не открывался.

Рома почувствовал, что его ноги сами двинулись вперед, мягко пружиня по мху. Он не звал мальчика, не шевелил губами, но знал, что тот его заметит. Заяц всегда находит тех, кто заблудился. Особенно если сам когда-то был на их месте.

Внутри что-то заклокотало и затряслось. Рома не хотел идти дальше, но любопытство брало вверх. В воздухе запахло мхом и холодной смолой. И вдруг в голове вспыхнул чужой голос — тихий, сухой, как треснувшая ветка:

— Я говорил... не они решают, кем ты станешь...

Ромка хотел обернуться, но никого за спиной не было. Только черное крыло ворона мелькнуло среди ветвей и исчезло в тишине.

Он сделал шаг. И ещё один. Внимательно вгляделся в фигуру мальчишки.

Треснула ветка. Мальчик поднял голову — и Роме стало дурно.

Он увидел себя.