Сосновый Бор

После всех событий, а особенно ночной прогулки, Рома давно перестал спать спокойно. Да что там спокойно? Он стал спать намного меньше. Это ужасно изматывало парня: он сделался более тревожным и раздражительным, что сказалось не только на его моральном и физическом состоянии, но и на взаимоотношениях с родителями. Рома всё чаще огрызался, а во время разговоров с ними будто выпадал из реальности — он их слышал, но не слушал.

Мысли сыпались одна за другой, сбивая дыхание, и парень всё больше жил в собственной голове — измученный потоком сомнений, тревог и странных идей. Постепенно в нём поселилась паранойя: казалось, что из лесной тьмы за ним постоянно кто-то наблюдает и тихо нашёптывает ему в спину. Даже дома Рома не чувствовал себя в безопасности. Порой ему мерещились тёмные силуэты в окне или еле заметное шевеление листвы в безветренную ночь.

Ко всему прочему, погода в Сосновом Бору тоже ухудшилась. Настали длительные пасмурные дни, солнце скрывалось за тучами, участились дожди, воздух стал холоднее. Лишь ночью изредка показывался острый полумесяц за мрачным небосводом — словно улыбка чеширского кота. Звёзды потускнели и больше не горели так ярко, как раньше...

Ромка всегда был чувствителен к природе и всем её изменениям, поэтому чувствовал себя особенно плохо. Больше всего его добивали кошмары, связанные с Лёвой. Он так и не смог его отпустить...

Филатов очутился у реки. Всё было как в тумане... Вдали — удаляющаяся фигура юноши с кудрявыми, золотистыми волосами. Послышались звуки воды и пузырей, рушивших спокойствие речной глади. Рома плакал и пытался спасти того, кого унесла река...

Картинка сменилась, и юноша увидел, как Лёва играет и плачет: его окровавленные пальцы метались по клавишам и спотыкались, оставляя алые капли на белых и чёрных плитках.

Однако музыкант не сдавался и, сквозь слёзы, продолжал играть. Но мелодия была фальшивой, корявой и даже жуткой из-за расстроенного инструмента — как истошный крик, жалобный стон и безудержное рыдание, будто само фортепиано плакало и страдало вместе с несчастным музыкантом.

Рома закрывал глаза и затыкал уши, чтобы ничего не видеть и не слышать, но это не помогало: всё было так же видно и прекрасно слышно. Тут к нему повернулся Лёва. В когда-то радостных и ярко-зелёных глазах теперь не было того огня — он потух и покрылся сажей. Кожа друга внезапно побледнела и стала синеть.

— Помоги... мне... — прохрипел Лёва, еле шевеля лиловыми губами.

Рома кинулся к другу, но тот исчез вместе с фортепиано, и перед ним возникла следующая картина: незнакомая комната с приглушённым светом; клавишный инструмент — за ним сидит Лёва, от которого исходит вдохновение и безмятежное счастье.

Ромка, тяжело дыша, сел напротив друга на диван. Лёва даже не взглянул на товарища — он его не видел. Мелодия лилась рекой и радостно звенела.

Звук ключей.

Скрип двери.

В глазах у Лёвы вспыхнул дикий ужас, и он быстро захлопнул крышку фортепиано. Однако в тот же момент в комнату вошёл он — Михаил Григорьевич. Мужчина дико посмотрел на это зрелище.

— Ах ты поганец! — он замахнулся и ударил сына по лицу. — Не смей осквернять дух матери!

Удар.

Ещё один.

Лёва весь сжался, не в силах дать сдачи, и задрожал, как осиновый лист. Внутри Ромы всё вспыхнуло. Не выдержав того, что Лёва молчит, он налетел на его отца с кулаками — и в тот же миг всё растворилось.

Сердце колотилось, как после марафона. Рома огляделся и не сразу понял в темноте, где находится. Вдали горел слабый фонарик. Парень подошёл ближе и понял, что оказался в актовом зале. Фонарик лежал на том самом старом фортепиано, а за ним сидел Лёва: весь сгорбившись, он почти лежал на инструменте, положив голову на клавиши.

Тихие всхлипы.

У Ромки сжалось сердце, а по рукам пробежал мороз, рассыпавшийся по всему телу. Лёва сидел и тихо плакал. Не играл — только плакал. В руках у него было что-то — фотография. Рома вгляделся и увидел удивительно красивую женщину в красном платье, с длинными, роскошными, золотыми, живыми кудрями до пояса. На её лице сияла улыбка, а изумрудные глаза излучали тепло, какое могло исходить только от солнца.

И тут Рома всё понял.

Понял, кто эта женщина, на которую так был похож Лёва. Понял, почему друг сидит за инструментом и так тихо, но горько плачет.

Лёва поставил фотографию на подставку и со всей нежностью заиграл тот самый «Сентиментальный вальс» Чайковского. Рома не мог слушать эту композицию... Слишком много воспоминаний она приносила.

Лёва не дошёл даже до середины: руки начали играть мягче, слабее, пальцы стали попадать мимо нот, губы задрожали. Он прекратил игру, с грохотом обрушился на клавиши и тихо завыл.

Ветер тоже завыл — и выбил оконные стёкла. Рома зажмурился, закрыл уши, но не стал кричать, чтобы заглушить истошные и болезненные звуки. Он сел на корточки и сжался в комок нервов, желая поскорее проснуться.

Однако картины менялись одна за другой: смерть Лёвы, его слёзы, душевная игра, смех, а затем — ужасные сцены с отцом, вылазки в заброшенный лагерь для репетиций, ночная игра и вновь слёзы, слёзы, слёзы...

И такое случалось уже нередко: Роме либо ничего не снилось, либо снились кошмары с Лёвой.

Как-то раз парень очнулся ночью и ощутил, что ему невыносимо душно — даже открытые окна не помогали. Ничего не оставалось, как заняться тем, что стало слишком привычным, — выйти на прогулку в лес. Внутри у Ромки бушевали страх и паранойя, что его состояние ухудшится, однако, выйдя наружу, он сразу почувствовал облегчение.

Во-первых, на небе светилась лунная улыбка чеширского кота — острая, почти прорезавшая ночную мглу. Во-вторых, не было ни единой тучки, а с листьев медленно скатывались дождевые капли. Лужи растекались по земле, как зеркала, в которых отражались и косматые лапы сосен, и колючие звёзды, и ледяной небесный серп.

Воздух был освежающим, сырым и прохладным. Одетый в спортивный костюм, Рома зашагал по мокрым и хлюпким тропинкам.

Тишина... Благословенная и священная. В ней Ромка наконец ощутил спокойствие, а не тревогу. Лишь капли тихо касались сырой земли и влажной травы, покрытой маленькими бриллиантами и колючими звёздами, упавшими с бархатного неба.

Неужели снова это чувство, по которому Рома так скучал?.. Воссоединение с природой и нежность... правда, теперь ледяная, но такая родная. Дыхание выровнялось, дрожь в сердце унялась, и наступила безмятежность. Лес был очарователен и прекрасен — всё такой же таинственный и загадочный, но во всех его тайнах всё же было что-то манящее, а не пугающее... Получается, не такой уж он и ужасный или страшный, как Роме успели внушить.

Или это дождливая ночь так успокоила и приукрасила лес?

Горели фонари — старые бетонные столбы с ослепительным светом. Но чем дальше углублялся Рома, тем реже они встречались, и путь ему освещали лишь небесные искры да белоснежный серп луны. Ромка решил пойти другой дорогой и поднялся на холмик, спотыкаясь о кривые корни деревьев, вылезавшие из-под земли. Парень прикоснулся к сосне и вдохнул её аромат... Хвойный, с густой смолой, стекавшей по коре дерева. Рома посмотрел наверх и задумался, сколько десятков лет уже стоит эта величавая сосна и наблюдает за лесной жизнью...

Дальше Рома прошёл мимо полянки, на которой часто собираются отдыхающие большой компанией — пожарить шашлыки, приятно провести время, развести палатки и просто погулять. Деревья уже редели, с вершины холмика открывался вид на бескрайнее поле, а за ним тянулась густая линия леса, за которой скрывалась длинная река и едва заметный соседний берег. Там располагался ещё один лес и деревенька с крохотными домиками и яркими столбовыми фонарями. За горизонтом возвышались длинные, высокие трубы заводов...

Рома вспомнил, как парил здесь, а потом — там, вдали, вместе с Совой...

Сердце покрылось глазурью приятной тоски и какой-то лёгкости. Рома мягко, едва заметно улыбнулся синим облакам, плывущим по мрачному небу.

Глазурь стала гнить.

Рома вспомнил то, что происходило с ним дальше: начиная с внутренних ощущений, червивого эгоизма, и заканчивая гибелью близкого, единственного друга. Болезненные воспоминания обрушились на юношу с новой силой. Ему было не только горько из-за невыносимой потери, но и противно от самого себя. Ещё и все эти кошмары...

Ромка сел на траву и поджал колени, глядя вдаль, на ночной пейзаж.

"Как же больно. Почему я такой? Почему я ничего не сделал? Я никак ему не помог... Ни разу не поинтересовался, как у него дела..."

Рома ужасно корил себя и, наверное, больше всего стыдился тех паршивых мыслей, которые наседали на него во время ночного полёта... Как он думал, какой Лёва никчёмный, ничего из себя не представляющий, и что ему никогда не понять его — бедного Ромочку. Он ведь так страдал от неразделённой любви!..

Как же Филатову стало мерзко от самого себя: хотелось отмыться от этого чувства, но оно словно въелось в кожу, периодически прожигая её насквозь.

Сзади послышался хруст ветки.

Рома обернулся — пусто. Только тени сосен, вытянувшиеся, как сторожа, глядели на него чёрными провалами крон. Он выдохнул и снова уставился на реку.

— Ишь, задумался... — прозвучал совсем рядом чей-то знакомый бархатный шёпот.

Рома резко повернулся — за его спиной уже стоял Лис, ухмыляясь в полумраке.

— Ты чего здесь один, а? — спросил он, будто ничего странного не происходило. — Лес ночью — он ведь особенный... Особенно для тех, кто в нём свой.

— Свой? — нахмурился Рома.

Лис подмигнул и отвёл взгляд к чёрным зарослям.

— Да-да, Ромашка, свой... Но ты потом поймёшь. Не сразу. Не всё возможно узнать, пока сам Лес не решит, что пора.

Вдруг из глубины деревьев раздался каркающий крик — низкий, хриплый, будто рвущий тишину изнутри. Лис только улыбнулся шире.

— А вот и первый гость пожаловал... — произнёс он тихо, почти радостно. — Давай, Ромка, не задерживайся... И смотри, не заблудись!

Огненно-рыжие волосы сверкнули в звёздном свете, а на лице отразилась чуть насмешливая, чуть усталая улыбка.

— Я... не заблужусь, — буркнул Рома.

— А если заблудится тот, кто тебя ищет? — Лис приподнял бровь, будто сказал что-то очевидное.

Рома хотел спросить, что он имеет в виду, но Лис уже оттолкнулся от ствола и зашагал в тень. Через пару мгновений он просто растворился в лесу, будто его и не было.

Ромка поднялся, отряхнулся и двинулся дальше, не разбирая дороги. Каждый шаг глухо и влажно отдавался в сырой земле. Молочный серп то прятался за клочьями облаков, то выныривал вновь, коварно улыбаясь.

Тем не менее дальше путь стал странно меняться. Тропинки, которые Рома знал с детства, будто переплелись в другом порядке. Аромат хвои стал гуще, но в нём появилось что-то горьковатое, незнакомое.

Где-то впереди тихо прошелестело:

— Помоги...

Рома замер. Голос был тихий, старческий, надломленный. Он прислушался и понял — это не человек. Это... шелест коры?

— Мы здесь... — прошелестело другое дерево.

— Верни нас... — простонало третье.

Рома поднял голову — и сердце пронзил ужас. На него смотрели уродливые, ужасающие, сморщенные старческие лица, проступающие на стволах. Вернее, они не были вырезаны... Это были самые настоящие лица: с острыми, кривыми носами, впалыми глазами с чёрными кругами, исхудавшими щеками и гнилыми зубами. И всё это было как продолжение дерева.

Лица были и измученными, и печальными, и грозными, и злобными, но в них было что-то общее — потерянный взгляд и страшные морщины. Смола на стволах блестела, как застывшие слёзы. В глубине ветвей что-то тёмное мелькнуло — то ли птица, то ли ещё кто-то.

Рома ускорил шаг, стараясь не оборачиваться, но ряд говорящих деревьев-мучеников не кончался. Они плакали. Кто-то тихо выл, кто-то бранно ругался и почти плевался желчью, а кто-то тянулся к Роме косматой лапой, словно пытаясь остановить его и рассказать что-то важное. Но сквозь рыдания и невнятный сумбур разобрать было невозможно.

— Милок, выручи... Спаси! Не дай погибнуть в безвременье...

— Возврати нас в свет... — донеслось справа, хрипло и со стоном.

— Грех на нас положен, да не наш он, не наш! — зашуршало корой древо с осунувшимся, словно из воска, лицом.

— Нет! Провинились мы... грешники поганые!

Рома замедлил шаг. Сердце болезненно толкнулось в груди, будто пытаясь вырваться наружу. Он не верил ушам — и всё же слышал отчётливо, слишком отчётливо.

— Не взирай в очи лукавой... — приглушённо, но настойчиво донеслось из темноты. — Станешь ей братом — и корни твои в землю навек лягут...

— Улыбнётся — и сыщет путь к сердцу, а оттудова — нет дороги вспять, — прошамкал другой, с пустыми глазницами, из которых сочилась тёмная смола.

У Ромы пересохло во рту. Он машинально сглотнул, но это не помогло.

Вдруг совсем близко, будто за самым плечом, раздалось:

— И мы ходили по земле, как ты, покуда не сотворили с ней злодеяние проклятое... да оттоле Лес нас и пожрал...

Слева что-то резко хрустнуло. Рома дёрнулся и оглянулся — пусто. Только тьма между стволами, плотная и вязкая.

— Лес глотает тихо, милок... а коли доглотает — стоять тебе до века, — с горьким смешком выговорил высокий еловый ствол.

— Али пощадит... да за то и расплатишься, — добавил другой, и его губы дёрнулись в кривой усмешке.

Рома почти побежал. Ноги путались, дыхание сбивалось, но он упрямо шёл вперёд, стараясь не смотреть по сторонам. Однако голоса не отставали:

— Имя твоё ведомо нам...

— И роду твоему ведомо наше...

— Беги, покуда можешь! — вдруг выкрикнул один из стволов.

Крик ударил, как колокольный набат, — гулко и больно, отдаваясь где-то под рёбрами.

Лес, казалось, сомкнулся. Воздух стал плотнее, будто его можно было резать ножом. И вдруг — тишина. Всё оборвалось разом, словно кто-то щёлкнул пальцами. Лишь тёмный силуэт скользнул в глубине ветвей — и исчез.

А за первым рядом деревьев вдруг показалась Лисица. Она стояла босиком в траве, будто ждала Рому. Волосы блестели в звёздном свете, глаза сияли.

— Идём! — сказала она просто. — Ночью вода другая.

Рома замер на месте, не в силах прийти в себя после говорящих деревьев.

"Что это, вашу мать, было?!"

Увидев Лисицу, Рома попятился назад, словно зашуганный зайчишка.

— Куда? — выдохнул он, и голос сорвался от испуга.

— К реке.

Её улыбка была слишком безмятежной.

— В тихом омуте... самое интересное...

После услышанных рыданий говорящих деревьев Рома не желал никуда идти с какой-то там Лисицей, которая с обольстительной улыбкой стояла и внимательно разглядывала его. И тут где-то в глубине памяти хлестнуло воспоминание: ледяная вода, тёмные пузырьки, руки, исчезающие в глубине и царапающие пятки... Какая-то смутная, едва уловимая и туманная дымка некоего сна, снившегося ему очень давно, возникла из ниоткуда.

— Ну уж нет, Кума! — нахмурился Рома. — Никуда я с тобой не пойду...

— Ну, Ромчик... — сладко-сладко протянула Лисица, медленно подходя к нему.

— Иди куда шла! — рявкнул парень.

Рот Лисицы скривился, глаза злобно сощурились, и она зашипела:

— Ну и дурак ты!.. Пожалеешь! Обо всём пожалеешь! — она откинула длинную лохматую косу назад. — До встречи, Волчонок... Ещё с тобой увидимся.

Обиженная девушка скрылась в лесной тени.

Рома усмехнулся: не так-то просто его провести! Какие-то странные деревья-старики спасли ему жизнь — и главное, как вовремя! Ромка был очень доволен, что не попал в ловушку Лисицы, но всё же напряжён, и со смешанным чувством зашагал в сторону дома...