XXIV. Чёртов шабаш.
Рома остался один дома. Он с тревогой на душе сидел у себя в комнате, поджав руками колени: парень то и дело поглядывал на ящик, в котором лежал красный дневник Лёвы. Было тошно, больно, противно, тоскливо и невыносимо плохо: ощущение, будто в нём копошатся чужие мысли, словно сам он стал сосудом для боли, которая не его, но была от этого не менее реальна.
Внутри всё гудело, будто кто-то не играл, а долбил по старому расстроенному роялю прямо у Ромы в груди. Мысли о Лёве, о его побоях, о его последней ночи, о словах Лиса — всё перемешалось в кашу, гниющую и горькую, с привкусом ржавчины.
Рома встал и шагнул к окну. За деревьями догорал закат — алый, словно полыхающий. Небо будто кричало от напряжения, и в этот крик вплетался его собственный — Ромкин — молчаливый, внутренний. Парень знал, что сегодня не будет прощения. Ни для него, ни тем более для ещё одного человека.
В коридоре послышался скрип.
Рома обернулся. Никого. Но он знал: его ждут. Зовут и дожидаются. Тени начали сгущаться в углах, в зеркале что-то едва заметно дрогнуло. В дверной проём заглянула морда, наполовину лисья, наполовину человеческая — и исчезла.
Рома медленно кивнул. Он надел тёмную кофту, взял зачем-то красный дневник и фонарик. Сердце билось, как набат.
Время пришло. Сегодня Михаил Григорьевич не будет спать спокойно. Сегодня Лёвин отец услышит то, что когда-то так долго отказывался услышать. Не голос Ромы, нет. Голос Лёвы. И эхо тех, кого можно посчитать выдумкой, страхом, бредом. Они не были равнодушны к судьбе друга Ромы, и это давало чувство, что он не один — ему хотят помочь справиться болью.
Сегодня Лес говорит сам.
Рома вышел из дома и пошел вдоль тёмных лесных тропинок. Внутри гудело что-то похожее на страх, тревогу и предвкушение — это было смежное чувство, не поддающееся точному описанию. Сердце ударялось о стенки грудной клетки и трепыхалось, как раненая птица; в пальцах стояла дрожь, закипала ярость и жажда мести: чем больше Рома думал о дневниковых записях Лёвы и чем чаще вспоминал его слова, написанные в красной тетради, тем сильнее полыхал огонь гнева, разрастающийся в пожар — губительный и страшный, причем для того, кто стал причиной страданий покойного друга.
Мрак накрыл Сосновый Бор. Пока Рому одолевали разные мысли, ноги привели его на ту самую полянку, где он уже бывал не первый раз. Все были на месте: Лис, Сова, Кабан, Лисица и Ассоль — они стояли вокруг костра.
Ассоль тут же взяла Рому под руку и с сочувствием глянула на него, словно спрашивая, как он себя чувствует. От прикосновений девушки Роме стало теплее, но не легче: он только сильнее загорелся жаждой мести, чувствуя, что он здесь не один.
— Сожги это, — шепнула Ассоль.
Рома вспомнил, что в руках у него Лёвин дневник. Парень задумался, словно он и не собирался прощаться с единственным напоминанием о друге.
— Боль нужно отпускать, Рома... — ласково шептала Ассоль безо всякого нажима. — Сожги и тебе станет легче...
— Но это единственное, что у меня от него осталось... — пробормотал растерянный юноша.
— Вспомни, как ты отпускал венок в реку... Теперь пора сжечь тетрадь, — не унималась Ассоль. — Боль не уйдет сразу, но в итоге исчезнет...
Рома не стал больше сомневаться и, сжав пальцами красную тетрадь напоследок, послушно бросил её в огонь. Костер вспыхнул сильнее и ярче.
Что-то уперлось в бок — маска. Девушка протянула Роме уже знакомую ему морду волка, а юноша безо всяких возражений надел её на себя. В глазах у Ассоль показался странный, довольный блеск.
— Ну здравствуй, Волк, — загадочно протянул Лис, подойдя ближе. — Посмотрим, на что ты способен...
В эту же секунду пламя костра взметнулось выше, осветив поляну кроваво-оранжевым светом. Рома ощутил, как что-то горячее разливается по его телу — невероятная сила и лёгкость одновременно. Казалось, мышцы налились тяжёлым железом и в то же время стали упругими, будто пружины.
Звери тихо загоготали и, разом сорвавшись, поскакали прочь. Ассоль скользнула мимо, поманила Ромку за собой, и он, не раздумывая, бросился следом.
Земля едва чувствовалась под ступнями: он будто не бежал, а скользил над ней. В жилах кипела энергия, ноги работали сами собой, и с каждым рывком юноша чувствовал, что способен на невообразимые прыжки. Зрение обострилось — ночной лес раскрывал свои тайны. Каждый сучок, каждая капля росы, даже блеск глаз зверька в траве — всё стало ясным и резким, как на ладони. Звуки множились: шорохи, посвисты ветра, далёкое уханье совы сливались в новый, почти животный ритм, который подталкивал его вперёд.
Звери уже запрыгнули на крышу дачи Михаила Григорьевича. И тогда началось...
Кто-то, что-то прыгало. Стучало. Михаил Григорьевич проснулся не сразу — сначала ему снилось, что он проваливается в подвал, где кто-то играет на расстроенном фортепиано. А потом — грохот, и он очнулся в холодном поту.
Стук в окно. Потом в дверь. Затем смех — хриплый, идущий не извне, а из стен.
— Ты твердил, что музыка — блажь, а она была его молитвой...
— Ты не слушал его голос, но теперь слушаешь наш...
— Теперь мы пришли к тебе, поэт недоделанный!!
Звуки налетали, как стая ворон. Михаил Григорьевич вжался в кровать, будто она могла его защитить. Он хотел молиться, но не знал ни одной молитвы. Да и кому тут молиться?
Голоса пели. Сквозь пол, через обои, они выворачивались в ритм:
— Ты не отец, а нож тупой,
Резал душу, а не плоть.
Сын ушёл, а сам живой...
А теперь пришел твой гость!
Кровать затрещала. Книга упала с полки. Загудел ветер и окно раскрылось — через него залетели незваные гости в облике теней. Где-то в углу начали смеяться. Лисица вертелась у зеркала, не отрывая взгляда от отражения. Кабан забарабанил по полу копытами. Сова начала читать:
— Он лёг в реку, как в кровать,
И сказал: „Мне хорошо..."
Ты не слышал? Не хотел?
Вот теперь и всё пришло...
Всё перемешалось: шорохи, завывания, стук в стены, пение и этот холод, леденящий мозг. Громов схватился за сердце. Он раскрыл рот, но крик не находил пути наружу.
Звери закрутились в единый хоровод: выдвинули кровать с перепуганным поэтом в середину спальни и стали танцевать вокруг него, продолжая издавать утробные звуки и напевать жуткие частушки. Тут Лисица вышла вперед и стала завывать в такт ветру, хохоча и приплясывая, как скоморох на виселице:
— Ой, ты, батюшка-поэт,
Шепчешь рифму, а в ответ —
Тени сквозь тебя идут,
Когти об тебя дерут...
Звери разбрелись по разным углам комнаты. Глазки-пуговки Михаила Григорьевича метались из угла в угол. Тут справа от него оказался Кабан, который отбивал ритм ногой, а вернее, копытом, кривлялся и важно расхаживал, изображая глупого поэта.
Его голос гремел, как бочка, полная костей:
— Ты перо своё сломал,
В рифму правду не вписал!
Сына бил, стихи писал —
Душу к черту подписал!
Слева подскочила Лисица и, нагнувшись к Громову, стала глядеть в его испуганные глаза и приговаривать, перетаптываясь с одной ноги на другую и прихлопывая в ладоши:
— Ах ты, барин-вдохновенье,
Вечно стонешь про прозренье!
Музу звал — так вот она:
Жаждет твоего конца!
Перепуганный мужчина зажмурился и задрожал. Кабан с Лисицей не унимались и продолжали свои частушки, только теперь в один голос:
— Ах, поэт! Ах, поэт!
Сын твой — боль, а ты — портрет!
— Ах, поэт! Ах, поэт!
Сын твой — боль, а ты — портрет!
— Ах, поэт! Ах, поэт!
Сын твой — боль, а ты — портрет!
Волк глядел на всю эту картину и получал истинное удовольствие от зрелища: он громко хохотал, со злобой и жаждой возмездия. Пока с двух сторон от Михаила Григорьевича наседали Лисица и Кабан, Сова успела обратиться в большую птицу и уже кружила по комнате. Иногда она когтями стучала по стеклу, иногда царапала обои, при этом приговаривая:
— Кто детей своих не слышал — пусть же мрак того услышит... Кто вины своей не ведал — в снах своих найдет ответ... — её голос был негромок, но висел в воздухе, как предсмертный звон колокола, а глаза подсвечивались белым светом, как два фонаря в густом тумане.
Ассоль сидела на подоконнике, заплетая между пальцами красную нить, как паутину судьбы. Её голос был тихим, почти завораживающим, приторно нежным, словно она пела колыбельную:
— Спи, поэт, да не проснись,
Сын ушёл, а ты — держись...
Плакал он, да ты не слышал,
Вот и ты пойдешь по крыше...
Лис же являлся неким дирижером этого кошмара. Пока остальные что-то приговаривали и всячески запугивали бедного поэта, хитрец вальяжно ходил по комнате, легко касаясь обоев, фотографий и дверных косяков. Он шептал о прошлом — так, словно разговаривал сам с собой, но на самом деле Михаил Григорьевич Громов слышал его голос отчетливо. Лис заглядывал в ящики и находил малейшие детали, напоминавшие о Лёве, поднимал их с пола и с насмешкой подноси их мужчине, как обвинение:
— Порванная струна гитары... Оборвалась, как жизнь бедного Лёвки — твоя заслуга, кстати.
Хитрец хлопнул в ладоши, наигранно изображая озарение.
— Ах, как поэтично! А давай запишем это? — затем он сел на подоконник рядом с Ассоль, элегантно закинув ногу на ногу, и с наслаждением стал любоваться этим шумным оркестром.
Михаил Григорьевич что-то лепетал о пощаде, но тут же затихал, так как приговоры Зверей звучали громче и наседали над ним. Тут взгляд бедного мужчины неожиданно зацепился за Волка, молча стоявшего в тени комнаты. Он не пел, не говорил и не двигался — безмолвно стоял и ледяным взглядом прожигал Громова.
— Сожр-р-р-р-у... — неожиданно прорычал серый. — А косточки пр-р-р-оглочу...
Глаза мигали диким огнем — яростным и беспощадным. Они выражали дикое, животное наслаждение от происходящего — от сладкой мести. Волк будто питался страхом мужчины, тот чувствовал это и дрожал ещё больше.
Волку эту нравилось, и он стал медленно подходить к кровати Михаила Григорьевича, а оказавшись прямо над ним, Звери резко затихли. Глаза Волка устрашающе сияли во мраке, однако их обладатель будто ничего и не собирался делать со своей жертвой. Не зная, чего ожидать, Громов взвыл от ужаса, и все Звери хором захохотали.
Тут к испуганному до смерти мужчине вальяжно подошел Лис и склонился над его ухом:
— Ну что, поэт... Вдохновенье пришло? — шепнул он. — Сочини-ка эпитафию себе самому...
Он щёлкнул пальцами и свет погас. Из глубокой тьмы показалась Ассоль. В руках — свеча, что горела синеватым огнём. Девушка подошла к Михаилу Григорьевичу и мягко коснулась его лба, а у того уже стекал пот по всему лицу вперемешку с солеными слезами.
— Это не смерть, — тихо произнесла Ассоль. — Это память. Пусть теперь она поёт тебе каждую ночь.
Громов рухнул с кровати и упал на колени. Он не молился — он боялся, а Волк стоял над ним, и маска зверя улыбалась своей мёртвой ухмылкой.
На следующее утро Михаил Григорьевич Громов покинул Сосновый Бор.