Сосновый Бор

Наступило утро. Рома за эту ночь ни разу не сомкнул глаз: он смотрел в тьму и не мог отойти от прочитанного. Юноша узнал правду, но легче от этого не стало — стало только хуже. Он винил не только Михаила Григорьевича, но и себя. Ведь правду Рома узнал слишком поздно — только тогда, когда друга уже не стало. Ненависть жгла его изнутри: к себе — за беспомощность, и к Лёвиному отцу — за то, что тот довёл сына до такого состояния. Сломал, растоптал, не сумев понять его ни тогда, ни теперь.

А как же Лис? Он соучастник ухода Лёвы? Рома не хотел в это верить, но нутром чувствовал: нужно найти Лисью Морду и вырвать у него ответы.

Было раннее утро, а Ромкины ноги уже несли его в лес. Он не знал точно, куда идти, но интуиция подсказывала — дорога лежит в заброшенный лагерь. Воздух был холоден и свеж, пах мокрой хвоей и перегнившей листвой. Тишина стояла густая, только где-то в глубине леса каркал ворон, словно предостерегая. С каждым шагом Ромка чувствовал, как сердце бьётся всё чаще, будто само знало, что впереди ждёт встреча.

Наконец показался ржавый забор лагеря. Рома распахнул двери актового зала и внутри сразу стало ясно: он не ошибся. По сцене медленно расхаживал Лис, потом подошёл к фортепиано и провёл рукой по клавишам.

Хитрец поднял голову и странно улыбнулся:

— Какая встреча, Ромашка... Узнал всё, что хотел?

Кулаки парня сжались, а губы скривились от омерзения.

— Поганая же ты сука!..

— Как грубо... — обиженно заскулил Лис. — За что ты так со мной?

Ромка вспыхнул. Этот Лис издевается над ним, что ли?! Рома стиснул зубы, зашагал к сцене, чувствуя, как злость жжёт кожу, как слёзы снова подступают к горлу.

— Ты знал! — выдохнул он. — Ты видел, как он гниёт изнутри, как его ломают, как он кричит в этой тишине — и ничего не сделал! Ты приходил, шептал свои загадки, гулял по сцене, а он умирал рядом с тобой! Ты же мог — хоть что-то! Хоть слово! Хоть руку протянуть!

Лис вздохнул и отвёл взгляд. Его силуэт, освещённый рассветными лучами, казался почти призрачным. Пальцы всё ещё лежали на клавишах — мёртвых, запылённых.

— Я не Бог, Ромка. И не друг. Я всего лишь Лис.

Рома трясся. Рыжий поднял взгляд:

— Я — эхо. Отражение. Я не спасающий. Я — свидетель... — он помолчал, а после заглянул Роме прямо в глаза. — И моя ли это была забота?..

Тот не дал договорить — шагнул ближе, лицо перекосило от боли.

— Тогда зачем?! Зачем ты приходил?! Почему он писал о тебе, как о последнем, кто был рядом?!

— ...моя ли это была забота — утешать его и читать сказки о светлом будущем? — не унимался Лис. — Он уже тогда всё решил.

— Но это же неправильно!..

— А где был ты, Рома?

Рому словно по голове ударили. Он сел на сиденье. Лис спустился и стал медленно подходить к парню.

— Где ты был, когда он так в тебе нуждался? — вновь спросил хитрец, нависнув над Филатовым, а после посыпались и другие вопросы. — Переживал за него? Тебя, бедного, заперли дома и запретили выходить? Тебя не подпускали к нему?

Рома молчал, не в силах ответить. Он чувствовал себя как пришибленный котенок.

— Ты сам выбрал оставить его, — заключил Лис. — И это прискорбно, но правда. Ты эгоист, Рома.

Рома смотрел в пол, а слова Лиса эхом разносились в его голове. Парень локтями уперся в колени и спрятал лицо в ладонях. Из глаз пошли слезы.

— Но ведь с ним был ты... Почему ты не остановил? — прошептал Рома.

Лис с сочувствием вздохнул и тихо ответил, без всякого торжества:

— Я не могу удержать тех, кто уже решил. Я лишь... сопровождаю. Он не просил спасения. Только присутствия.

Рома сидел и едва слышно всхлипывал. Тут он ощутил руку на своем плече — Лис присел рядом.

— Ты другой. Ты всё ещё ищешь.

Рома медленно повернулся к собеседнику, всё еще пряча красное лицо за пальцами — только воспаленные глаза вопросительно глядели на Лиса.

Лис смотрел на Рому мягко, с оттенком участия, но в его взоре затаилась некая странная глубина, как будто за сочувствием пряталось что-то более древнее, тёмное, терпеливо дожидающееся своего часа. Он чуть склонил голову набок, пальцы медленно провели по плечу Ромы и остановились.

— Тяжело... когда всё внутри горит, а снаружи ты молчишь. Когда носишь эту боль, как рюкзак, полный камней, — прошептал он. — Когда никто не видит, сколько в тебе дыма... и сколько золы осталось после пожара.

Рома молчал, только его дыхание срывалось, а слёзы всё ещё катились по лицу.

Лис наклонился ближе, его голос стал ещё тише:

— Ты ведь знаешь, кто подложил угли в этот костёр. Кто поджёг, а потом смотрел, как всё тлеет... Не ты. Не я. Даже не сама музыка.

Жёлтые глаза сверкнули.

— Он. Тот, кто называл его ничтожеством. Кто бил и унижал. Кто душил и запирал.

Пауза. Лис замер, будто давая словам осесть. Потом с особым нажимом произнес:

— Поэт.

Рома поднял глаза на Лиса. Что-то дрогнуло в груди. Прежняя злость, боль — всё смешалось, как буря перед грозой. Он чуть приоткрыл рот, но не нашёл слов.

— Он не просто отец, — продолжал Лис. — Он стал клеткой. Кожаным мешком с ядом. Он не заслужил прощения. И Лёва... он ушёл, потому что не было выхода. Потому что кто-то каждый день прибивал к полу его крылья.

Лис слегка улыбнулся, но не по-доброму — уголки губ поползли вверх с хищной грацией.

— А ты всё ещё здесь. Ты живой. Ты можешь сыграть партию до конца. Но теперь на своих условиях.

Рома едва слышно выдохнул:

— Что ты хочешь от меня?

Лис кивнул, будто ждал именно этого вопроса.

— Ничего. Я ничего не хочу. Просто предлагаю... справедливость. Или, если тебе так больше нравится, — правду.

Хитрец откинулся на спинку старого кресла, сцена будто потемнела.

— Ты ведь знаешь, где он живет и как живет. Он так и не понял своего сыночка... Он спит себе спокойно и ничего не помнит. Ни о побоях. Ни о криках. Ни о том, что выбил душу из собственного сына. О том, что уничтожил его. А сейчас считает его слабаком...

— Заткнись, — выдохнул Рома, но голос дрогнул.

— А если бы был шанс показать ему? Заставить услышать? — Лис говорил всё тише, почти убаюкивающе. — Не кулаком. Нет. Почти кулаком... Каково тебе жить рядом с тем, кто убил твоего друга? Он же там... Через дорогу от твоего дома! Каково тебе?

Рома отвернулся. Он дрожал.

— Он должен услышать, Рома, — прошептал Лис. — Он должен почувствовать, каково это. Узнать то, что чувствовал Лёва, то, что чувствуешь ты... Разве он не достоен наказания за свои грехи?

Тишина. Лис замолчал. Только звук ветра за разбитыми окнами.

— Не бойся тьмы. Она не враг. Она только фон, на котором видно настоящее.

На миг Рома отпрянул. Лис не двигался. Только смотрел. Не как чудовище, а как... тень. Отголосок чего-то, что слишком давно стёрлось.

— Лёва не винил тебя, — добавил Лис мягко. — Но ты жив. А значит, у тебя ещё есть выбор. Ты можешь либо прожечь себя этой виной, либо прожечь того, кто не испытывает никакой вины за всё, что он сотворил.

Ромка дрожал. Внутри всё рвалось: ненависть, тоска, отчаяние. Он хотел наброситься на Лиса, хотел вцепиться в него, разорвать на куски, и в то же время —остаться, чтобы услышать. Чтобы понять.

— Хватит, — прошептал бедный Филатов. — Мне и так больно...

— Подумай, Ромочка... — спокойно ответил Лис. — Твой друг мечтал быть услышанным, но его мечта так и не исполнилась...

Тишина снова повисла в актовом зале. Только рассвет разливался по пыльным стеклам, и фортепиано тихо дрожало.

— Лес не прощает таких монстров, Рома... А твой сосед-поэт именно таким и является...

Рыжий встал и наклонился над парнем, голос стал ещё более бархатным.

— Приходи сегодня ночью к нам. Мы устроим ему встречу — честную, как сама тьма. Не месть, нет... Просто откровенный разговор. Пусть он услышит всё, что ты прочитал в записях. Пусть ощутит дыхание того, кого загнал в тишину.

Лис медленно приблизился, почти шепча:

— Мы поможем ему вспомнить... каждый удар, каждое слово, каждую сломанную ноту. Он ведь так любит стихи, правда? Мы тоже... расскажем ему одну поэму. В лицах. С тенями. С эхом.

Он отступил на шаг, скользя взглядом по лицу Ромы.

— Только не опаздывай. После полуночи он уже не будет таким... открытым к диалогу.

И,будто растворяясь в самой пыли, Лис улыбнулся уголками губ, развернулся,запрыгнул на сцену и исчез за кулисами, оставив за собой едва уловимый запахсырой листвы, мяты и пожухлой бумаги.