Сосновый Бор

Ромка распахнул глаза в холодном поту. Тело охватывала дрожь, а сердце стучало так, будто он пробежал марафон; острая боль в висках не давала покоя. Парень огляделся по сторонам: луч утреннего солнца пробивался сквозь окна, вокруг — знакомые стены. Рома был у себя в комнате. Глаза юноши бегали из одного угла спальни в другой. Несчастный учащённо дышал — всё не мог отойти от ужаса и прийти в себя. Спустя некоторое время он успокоился и сел на край кровати: "Так это был сон..."

Ромку уже давно не мучили кошмары; последний раз они снились в далёком детстве. Тогда, будучи маленьким мальчиком, он прибегал в спальню родителей, чтобы спрятаться под их крылом и поделиться своими страхами. Однако сейчас, в силу возраста и характера, он не мог так сделать — да и не собирался вовсе. Юноша сидел и задумчиво глядел в пол, пытаясь осознать, что с ним произошло. Несмотря на то, что Рома тонул во сне, а не наяву, в этих страшных грёзах он по-настоящему ощутил надвигающуюся гибель и был напуган не на шутку — он буквально прощался с жизнью.

Юноша тяжело вздохнул, встал с постели и направился в ванную, чтобы умыться и окончательно прийти в себя. Внутренняя тревога не покидала его и едва ли не съедала изнутри: Ромка был под сильным впечатлением и не мог полностью оправиться. Казалось бы — простой кошмар, с кем не бывает? Тем не менее душевное беспокойство не собиралось оставлять бедного парня. Он словно чувствовал, что совсем скоро столкнётся с чем-то странным, неизведанным, непонятным... а может, даже страшным. Ромка решил, что сон пророческий, а значит, больше никаких купаний в реке! Помимо этого, внутри него закрался панический страх: вдруг ночью он проснётся в бреду и — в припадке какой-нибудь сонной болезни (которой у него никогда не было) — выйдет в лес, побежит по полю и в итоге снова окажется у злосчастного берега?

Семья Филатовых трапезничала на балконе. Завтрак прошёл как в тумане. Отец что-то воодушевлённо рассказывал, а мать внимала его словам и с особым чувством ловила каждую фразу. Ромка сидел и задумчиво смотрел вдаль, снова и снова пережёвывая страдания из-за сна. Ему даже было досадно — как долго он собирается дрожать от какого-то видения?! Однако необъяснимая тревога всё равно царапала сердце и скручивала живот. Из раздумий Рому вывела внезапная новость от отца:

— Я видел, как сегодня утром в соседний дом заехали новые жильцы, — Владимир Николаевич улыбнулся. — Надо будет познакомиться с соседями.

Взгляд отца обратился к Ромке.

— И что я должен на это ответить? — сухо поинтересовался тот.

— Заехали мужчина с юношей — видимо, это его сын. Твой ровесник, между прочим!

Рома закатил глаза. Ему было ясно, к чему клонит отец: он хочет, чтобы тот завёл себе товарища.

— Как здорово! — оживилась мать. — Надо обязательно с ними познакомиться!

— Пожалуйста, знакомьтесь... — равнодушно бросил Рома. — Но без меня.

— Это будет некрасиво по отношению к соседям, Ром, — серьёзно заметил Владимир Николаевич. — Ты тоже пойдёшь. И даже не вздумай спорить!

Мать коротко кивнула, соглашаясь с супругом. Недовольный юноша поджал губы, подавляя раздражение, и ничего не ответил. Он понимал, что спорить действительно бесполезно, поэтому бунтовать не собирался — всё равно придётся идти к новым жильцам.

— Надо будет их позвать к нам на обед... или на ужин! Приятно посидим, вы приготовите мясо на мангале — красота! — улыбнулась Екатерина Сергеевна.

Отец поддержал идею супруги. Они с увлечением обсуждали планы, в то время как Ромка снова погрузился в свои мысли и уставился вдаль, подпирая рукой подбородок.

Семья Филатовых решила прийти знакомиться с новыми жильцами ближе к вечеру, чтобы потом всем вместе поужинать. Екатерина Сергеевна накрывала на стол, Владимир Николаевич уже достал мангал из кладовки, а Рома успел замариновать мясо — так велела мать. На самом деле, юноша не был полон энтузиазма от слова «совсем»: он вовсе не горел желанием заводить новые знакомства — ему и так хорошо. Ромка был озадачен: с чего вдруг родителям стало важно, с кем он общается на даче? Конечно, когда Рома был совсем мальчишкой, к нему приезжали друзья, с которыми он так любил играть, но сейчас их пути разошлись. Других товарищей у парня здесь не осталось, но его это нисколько не смущало. Сейчас же Рома чувствовал лёгкую нервозность и недовольство насчёт всей ситуации с приезжими соседями, потому что мать с отцом вели себя так, будто он маленький ребёнок, который никак не может завести друзей и страдает от одиночества. Но разве это так?

Филатовы вышли на задний двор. Длинная дорога извивалась вдоль соседских дачных домиков; семейство направилось к ближайшей дачке. Оказавшись у дверей обители, Владимир Николаевич постучался. Спустя некоторое время дверь открылась, и на пороге появился молодой человек.

"Вот это грива! Прям как у льва!", — тут же подумал Ромка.

У молодого человека были красивые золотистые кудри. На губах играла дружелюбная улыбка, а на щеках пылал мягкий румянец; зелёные глаза внимательно оглядели стоявшую в дверях семью.

— Ну, здравствуйте, соседи! — отец Ромы протянул руку. — Владимир Николаевич.

— Здравствуйте-здравствуйте! — парень с «львиной гривой» улыбнулся. — Лёва.

Рома невольно хмыкнул: действительно, смотришь — Лёва. Вот так родители постарались с именем!

— Хо-хо! Я так и знал! — лёгкий смешок сорвался с уст отца Ромы. Лёва одарил Филатовых мягкой улыбкой.

— Екатерина Сергеевна, — представилась мать Ромы. Судя по её тёплому взгляду, женщине понравился потенциальный новый друг для сына.

— Очень приятно!

Затем кудрявый молодой человек перевёл взгляд на Рому, будто дожидаясь его приветствия.

— Рома, — сухо бросил юноша и быстро пожал руку новому соседу — без всякого воодушевления и даже намёка на дружелюбие. Да что там — на улыбку! Ромке, по правде говоря, были безразличны приезжие жильцы, «пиршество» в их честь и всё прочее, поэтому изображать гостеприимство он не собирался, а заводить друзей — тем более.

Лёва так и не дождался доброго лучика света в глазах сверстника, поэтому искренняя улыбка владельца золотых кудрей сменилась неловкой.

Владимир Николаевич откашлялся, намекая сыну не демонстрировать своё хмурое настроение соседу. А Ромке-то что? Ромке всё равно: он сделал вид, что ничего не понял и не заметил.

— Ты же с отцом приехал, Лёв? — улыбнулся старший Филатов. — Он сейчас дома?

— Дома.

— Так зови его! Сейчас познакомимся! — коротко посмеялся отец Ромы.

Позади Лёвы тут же появилась фигура.

— А никого звать и не надо, — мужчина, показавшийся в дверях, широко улыбнулся.

Он поправил очки на переносице и протянул руку отцу Ромки:

— Я чрезвычайно вас приветствую! — мужчина выдвинул грудь вперёд, и следующие слова полились рекой: — С величайшей честью и глубочайшим удовлетворением спешу представить себя: Михаил Григорьевич Громов — родитель и наставник юного Льва, коего, как я полагаю, вы уже имели счастье узреть и, быть может, даже изволили вступить с ним в знакомство? Приветствую вас, уважаемые, в этом благословенном уголке природы, где кроны великанов-деревьев сливаются в единый свод, а судьбы наши пересекаются под их доброй сенью!

После такого длительного вступления Филатовы несколько секунд стояли в ступоре. Их поразила внезапная красноречивость соседа и его текучая речь.

"Ну, ничего себе, как официально...", — глумился про себя Рома.

Обрушившуюся тишину нарушил Владимир Николаевич, который всегда умел располагать к себе людей. Он ещё больше повеселел (непонятно — искренне или со скрытой насмешкой), принял рукопожатие соседа и горячо заговорил, после чего они крепко обнялись. Уже спустя первые секунды общения все смеялись и что-то оживлённо обсуждали — кроме Лёвы, который лишь улыбался и внимательно слушал диалог взрослых, изредка что-то добавляя, и Ромы, который вообще не выражал никаких эмоций, а только рассматривал соседей, будто пытаясь разгадать, что они скрывают у себя в душе.

Вообще, Ромку охватывали смешанные чувства. Лёва казался ему наигранно дружелюбным, а ещё пустым и глуповатым — хотя сам Рома не знал почему и не был уверен в своей правоте. Просто показалось — и всё. А отец Лёвы, Михаил Григорьевич... "шут гороховый"! Юноша всё ещё не мог отойти от такого пламенного приветствия — возвышенно-пышной реплики с обилием высокопарных оборотов и литературных изысков. Настоящий чудак. Нет — выпендрёжник!

Рома стал внимательнее изучать старшего Громова: обычный мужчина средних лет, но в то же время было в нём что-то странное... И дело не только в красноречивости. Если приглядеться, маленькие чёрные глазки соседа напоминали две крохотные пуговки, которые странно поблёскивали и при этом оставались «пустыми». Вдобавок они возбуждённо бегали и не выдерживали длинного зрительного контакта. Кривоватый рот растянулся в улыбку в форме белоснежного полумесяца, в русых волосах и лёгкой небритости проступала редкая седина. Телосложением Громов был сухоньким и крепким, роста невысокого, с прямой, уверенной осанкой. В самом деле — обычный мужчина, но что-то в нём казалось... не совсем настоящим.

Пока Рома мысленно рассуждал и собирал портрет соседской семьи, из мыслей его вывел отец:

— Уважаемые соседи, приглашаем вас на барбекю! — Владимир Николаевич обошёл гостей сзади и похлопал обоих по плечу. — Познакомимся ещё ближе!

— Премного благодарствуем, друг сердечный! — вырвалось у Михаила Григорьевича.

— Класс! Уверен, мы очень хорошо посидим! — Лёва перевёл взгляд на Ромку. — Правда, Ром?

Уголки губ Ромы чуть дёрнулись, едва не превращаясь в кривую гримасу: его передёрнуло от внезапной "фамильярности" со стороны ровесника.

"Присосаться ко мне пытается, что ли?", — подумал юноша и был готов смерить Лёву высокомерным взглядом, но решил сдержаться. Он очень старался.

Отец Лёвы сообщил, что они "догонят" Филатовых. Владимир Николаевич указал местонахождение своего дома, который выглядывал из-за высоких кустов и редких деревьев, и сказал, что будут ждать гостей на заднем дворе.

Ожидая приход новых соседей, родители Ромы делились первыми впечатлениями:

— Какая интересная семья!.. — голос матери звучал неуверенно, будто она сама не могла решить, радуется ли знакомству или настораживается. — Сразу видно: приятные люди. Но так необычно было слушать Михаила Григорьевича — сейчас редко встретишь человека, который бы так разговаривал!

— Тот ещё литератор, сразу видно... — с иронией хмыкнул отец. — Забавный.

— А вот Лёва мне понравился! — заметила женщина. — Такой хороший, вежливый и порядочный мальчик! Ромочка, тебе обязательно надо подружиться с ним!

Рома закатил глаза и промолчал.

— Да, Ром, хороший этот кудрявый парень! Тебе бы сменить гнев на милость... Начни смотреть на людей хоть капельку дружелюбнее! — подхватил отец.

— Я не лицемер, — выпалил Ромка, не подумав, а затем осёкся: его фраза прозвучала так, будто он родителей лицемерами назвал.

Юноша даже покраснел от неловкости и накатившего стыда, но его спасли подошедшие соседи. Михаил Григорьевич пришёл не с пустыми руками, а с небольшим презентом — бутылкой красного вина.

Владимир Николаевич стоял у мангала, Михаил Григорьевич рядом что-то рассказывал или даже цитировал и периодически предлагал свою помощь, но старший Филатов лишь отмахивался, говоря гостю не переживать за него и отдыхать. Екатерина Сергеевна резала овощи, украшала стол, бегала из дома на улицу и обратно; молодые люди сидели молча.

Если Роме за столом было ни горячо ни холодно от повисшей в воздухе тишины, то Лёва выглядел немного озабоченным, хотя и старался это скрыть: кудрявый юноша не терял доброжелательности и сидел с натянутой улыбкой. По нему было видно, что он растерялся от холода, исходящего от Ромы, и, чтобы разрядить неловкость, заговорил:

— И как давно вы здесь отдыхаете? Я имею в виду, как давно это ваша дача?

— С детства сюда приезжаю, — Рома скрестил руки на груди; его равнодушный тон никуда не пропал.

— Здорово... Нравится тебе здесь?

— Ага.

Лёва тяжело вздохнул. Да, с Ромой диалог не построишь — сплошные односложные ответы.

— А в какой ты класс сейчас? — вновь попытался он.

— В десятый перехожу.

— Ого, как интересно! Я тоже. Как экзамены сдал?

Рома нетерпеливо вздохнул. Ну что этот Лёва к нему привязался и никак не замолчит? Нельзя в тишине посидеть? Или ему правда так интересны эти глупые подробности?

— Сдал — и слава Богу. Давай не будем о школе, ладно?

— Хорошо! — улыбнулся собеседник. — Тогда о чём желаешь говорить?

— Предпочитаю тишину.

Лёва растерянно поморгал, словно его по голове ударили. Но он понял, что лучше действительно не выводить Рому из себя, поэтому коротко кивнул и больше не произнёс ни слова. И вновь над столом повисло неловкое молчание, которое иногда нарушалось громким смехом Владимира Николаевича и Михаила Григорьевича, жаривших мясо и возбуждённо беседовавших — в отличие от своих сыновей, сидевших в гробовой тишине.

Когда мясо было готово, семьи сели за стол и приступили к ужину.

— Господа, попрошу уделить мне — вашему покорному слуге — немного внимания! — новый сосед встал из-за стола. — Для начала наполним наши кубки!

Кроваво-красное вино текло по бокалам рекой, но до Ромы и Лёвы очередь не дошла.

— Молодым людям ещё рано! — усмехнулся Владимир Николаевич и наполнил их хрустальные сосуды вишнёвым соком.

Михаил Григорьевич выдержал паузу и, приосанившись, поднял бокал:

— Дорогие мои! Сегодня судьба, словно заботливая хозяйка, расстелила перед нами этот дивный ковёр из сосновых игл и солнечных бликов, чтобы мы встретились здесь, в этом уголке земного рая. Позвольте же мне — скромному слуге слова — произнести несколько тёплых строк в честь такого знаменательного знакомства:

— В сосновом шепоте таится суть,

Где жизнь и дружба — не маршрут,

А путь, что сердцем выбираем,

И по нему — с вином — шагаем!

Он с лёгкой самоиронией кивнул, будто извиняясь за экспромт, и закончил:

— Так выпьем же за то, чтобы наше знакомство пустило корни, как эти сосны: глубоко, надёжно и навсегда!

Пышный тост был встречен бурными овациями семьи Филатовых. Глаза Владимира Николаевича и Екатерины Сергеевны горели неподдельным восхищением — супруги, казалось, не уставали удивляться красноречию соседа. Они громко аплодировали, а Михаил Григорьевич буквально утопал в сладостном обожании публики.

Раздался хрустальный звон бокалов и оживлённая речь. Трапеза началась. Взрослые и Лёва активно общались между собой, пока сын Филатовых сидел с кислым лицом и упрямо ел салаты.

Рома тупо глядел в тарелку и отрезал себе кусок пряного мяса. Он не слушал, о чём говорят взрослые, задумавшись о чём-то своём.

— Михаил Григорьевич, что же вас привело в прекрасный Сосновый Бор? — поинтересовался отец Ромы, пережёвывая ароматную баранину.

Сосед ещё пуще выпятил грудь и легко откинулся на спинку стула, положив на неё локоть:

— Хочу нескромно заявить, что я по своей сути и профессии поэт, — произнёс он, наигранно засмущавшись, будто совсем не считал себя исключительной персоной.

— По вашему шикарному тосту мы уже догадались! — улыбнулся Владимир Николаевич. Рома явственно уловил в словах отца нотки иронии и с трудом удержал серьёзное выражение лица.

— Премного благодарен! — Громов откашлялся и выпрямился с достоинством. — Я, как и всякий раб искусства, вечно скитался в поисках вдохновения. И вот — по удивительному стечению обстоятельств — сама судьба распахнула передо мной врата угодий Каллиопы, впустив в райский уголок лесной девы! И ныне я пред вами, в сопровождении отрока Льва.

Рома ел, слушал и изнывал от внутренней борьбы и желания закатить глаза так, чтобы увидеть собственный затылок. До чего же неприятно было слушать этого Михаила Григорьевича! Как же наигранно он звучал! От его неестественных речей у Ромы почти разболелась голова.

К счастью, атмосфера вечера постепенно стала приятнее: заговорив о природе, Михаил Григорьевич пробудил в сердцах Филатовых бескрайнюю нежность к родным краям Соснового Бора — а эти разговоры могли идти часами...

Уже стемнело. Супруги Филатовы прониклись осторожной симпатией к новым соседям. Беседы о природе и истории из жизни перешли в протяжные песни, которые обычно случаются к концу любого застолья. Михаил Григорьевич и Владимир Николаевич запели:

Только мы с конём по полю идём,

Только мы с конём по полю идём...

"Конечно, именно эта песня должна была стать точкой нашего вечера...", — язвительно отметил про себя Рома.

Все начали расходиться по домам. Перед тем как расстаться, отцы семейств с большим теплом пожали друг другу руки и обнялись.

— Спокойной ночи, Ром! — сказал Лёва на прощание.

— И тебе.

Рома брёл по бескрайнему заснеженному полю. Сейчас он отчётливо понимал, что это сон, — поэтому юноше было в какой-то мере спокойно на душе, однако недоброе предчувствие его не покидало. Небо было мрачным, затянутым густыми тучами, похожими на дым от пожара. Вокруг стояла оглушающая тишина; слышно было только хруст снега под ногами... У парня возникло ощущение, будто никого на свете больше не осталось. От этих мыслей становилось не по себе, но это ведь видение! Значит, на самом деле всё в порядке, потому что всё, что сейчас происходит с Ромой, — лишь плод его воображения.

Что-то мокрое под ногами — ручей.

"Откуда он здесь взялся? Его же тут не было...", — задумался Ромка.

Он зашагал вдоль потока, который становился всё шире и шире. Юноша устал бесцельно идти и остановился. Поднял глаза — и обомлел: на другом конце развернувшейся чёрной речушки стоял волк! В ту же секунду Рома захотел поскорее проснуться: он не знал, чего ожидать от зверя, а загрызенным быть не хотелось — даже во сне. Шерсть волка была всклокочена; он стоял, не шелохнувшись, и только глаза сияли в полумраке, как крошечные звёзды. Казалось, зверь и не собирался нападать...

Волк и Ромка стояли и смотрели друг на друга, разделённые густым чёрным потоком.

Вдруг за спиной юноши послышалось блеяние. Он обернулся — и правда: вдалеке показалась белая и пушистая, словно облако, овечка.

"Очень странный сон...", — сконфузился Рома.

Парень вновь посмотрел на волка. Тот ощетинился и зарычал, будто перед ним стоял не юноша, а бурый медведь. Рома растерялся: было непонятно и даже дико, что хищник испугался какой-то овечки. Затем зверь поджал хвост и убежал прочь.

Каллиопа — муза эпической поэзии, величественная и красноречивая