Глава 80
Лесса
Если я решу умереть, хочу родиться рыбкой. Очень тупой, с памятью на три секунды, желудком, который убьет меня, когда я обожрусь корма неосторожно насыпанного в пруд... Или нет. Буду есть водоросли в озере, пока моя жизнь не закончится. Ни о чем не думать, ничего не чувствовать, глотать воду и хлопать глупыми заплывшими глазками. В мои жабры будет затекать вода, в моих ушах будет вода, вокруг меня будет непроглядная толща мутной воды, в которой я не увижу ничего дальше своего отсутствующего носа... Буду медленно шевелить прозрачными плавниками, лениво передвигаясь в давящей на меня водной массе, пока однажды не сдохну и не всплыву мертвой тушкой. Буду бессмысленно дрейфовать по поверхности, смешавшись с ряской и листьями кувшинок, тупые глазки с поволокой уставятся в пустоту бездонного неба, которое я никогда не видела под черной озерной водой. Меня унесет течением и прибьет к берегу, где какие-нибудь птицы выклюют мои заплывшие глазки и раздерут разложившееся тельце на кусочки. Я буду медленно гнить, снова плавно опущусь на дно под беспросветную толщу воды, где смешаюсь с илом, с глиной, уйду глубже, став частью грунта... И когда-нибудь во мне прорастет корень, зацепится за то, что от меня осталось, пустит стебель, выше, к бездонному небу, даст бутоны, чтобы из моего бессмысленного жалкого тельца с глупыми глазками появился красивый, белоснежный, словно облако в отражении на черной глади озера, цветок...
Я ощущала себя бессмысленно дрейфующей в давящей толще воды рыбкой. Мои глупые глазки ничего не видели, плавники не двигались, я не могла шевельнуть своим маленьким жалким тельцем. Течение сносило меня все глубже и дальше в беспросветную глубь, меня будто затягивало в вязкий ил, пока тонны воды пытались размазать по дну. Выдавить мне глаза, разорвать барабанные перепонки, схлопнуть грудную клетку и легкие вместе с моим жалким трепыхающимся сердцем. Я чувствовала, что задыхаюсь. Знала, что могу дышать, но все равно глотала все больше воды, веря, что в следующий раз это обязательно будет воздух. Но чуда никак не случалось...
Сквозь толщу воды прорезался странный звук. Я не могла понять что это, уши закладывало от давления, а толща воды не пропускала его в той степени, чтобы он стал четким... Прекратился. Я глупо моргнула, чувствуя, как глаза под веками вот-вот взорвутся, лишая меня зрения. Хотя, зачем оно глупой рыбке? На дне беспросветно-темно, и вряд ли я когда-то смогу всплыть... Меня скорее размажет здесь, чем я смогу шевельнуться... Внезапно я снова уловила тот звук. Плевать... Я лишь устало прикрыла глаза, ожидая, когда же стану частью вязкого дна... Когда он появился в третий раз. Что-то в нем изменилось, и... Я дернула хвостом, выпуская сноп пузырей изо рта. На дне не было кислорода, мои легкие будто давно слиплись, но ведомая непонятным чувством, я дернулась снова, взмахивая тонкими плавниками и отталкиваясь от сколького вязкого дна. Вокруг меня взметнулась пыль, заставляя задохнуться... Звук прекратился. Зависнув над дном, я разочарованно застыла и медленно начала опускаться обратно. Только если он появится вновь... Что-то внутри не дало мне опять безвольно утонуть. Отчаявшись, я затрепыхалась всем телом, толща воды с трудом поддалась моим тонким плавникам!.. Я вдруг различила тот же звук: теперь он был ближе, он был четче, и он был мне знаком! Изо рта вырвался очередной сноп пузырей, щекотно прошедшихся по лицу... По моему лицу... Я загребла рукой, пропуская потоки воды меж пальцев, осознавая их существование, оттолкнулась от дна, чувствуя, как пятка погружается в ил, мерзко пробирающийся между пальцев ног, и рванулась вверх, игнорируя, как болят глаза и уши от давления. Я хочу услышать. Я хочу понять, что слышу!.. Звук прекращался и начинался снова, давая мне ориентир, и в какой-то момент я все же вырвалась на поверхность!..
Мир отдался дикой болью. Секунду назад, я с восторгом и наслаждением сделала судорожный глубокий вдох, вылетая из-под воды, чувствуя, как пальцы разрезали воздух вместо нее, ощущая кожей прохладу летней ночи и текущие по лицу капли, но уже в следующую рухнула в реальность, где тело было придавлено к поверхности без возможности шевельнуться. Я не могла вдохнуть, я не могла открыть глаза, я не могла двинуть хоть пальцем! Я ничего не могла! Дышать, я хочу дышать, я хочу!.. Будто сквозь толщу воды что-то все равно оглушительно запищало, и я попыталась открыть глаза. Никак. Никак!.. Внезапно вновь раздался звук, что вел меня со дна. Теперь я наконец различила в нем знакомый голос, но вот слова... Для меня они сливались в глухую кашу, из которой ничего не получалось вычленить. Черт! Перед глазами вдруг что-то блеснуло, и все прекратилось. Ни голоса, ни света, только писк.
Со временем он становился четче. Периодически я снова слышала голос, а позже, со скрипом покопавшись в памяти, различила, что это Генрих. Время для меня замерло. Теперь я будто проваливалась в сон без сновидений, когда не пыталась прислушаться к происходящему вокруг, и понять, сколько прошло часов или дней, не могла. Меня это не волновало. Куда интереснее было узнать, что такого все время бормочет Генрих... В один момент я все же напряглась, чтобы услышать ехидное:
— ...«Пациент предъявляет жалобы на субъективное ощущение наличия инородного тела в грудной клетке...», — Генрих тихо вздохнул, сказал что-то еще, но я не разобрала, и пришлось еще поднапрячься, чтобы различить саркастичное:
— А то, что у него там пуля сорок пятого калибра свистит, — это нам привиделось. Он просто метеозависимый, и грудь на погоду ноет... — Генрих глухо выругался и что-то зашелестело, — О Господи... Вот кто их этому учит? Кай, ты только послушай: «Состояние больного стабильно тяжелое...» Это как вообще? Обожаю этих идиотов, слов нет. Там парень стабильно одной ногой в морге, зато «стабильно». Ты вон, тоже стабильная. В коме, но зато смотри какая, «стабильная», — в его голосе сквозила открытая усталая насмешка, раздался еще один вздох, но я отвлеклась, когда мне захотелось засмеяться над его шуткой, и больше ничего не услышала. Только перед глазами что-то снова сверкнуло, заставляя поморщиться... Точнее попытаться, ведь тело все еще мне не подчинялось. Звуки пропали, свет тоже... Генрих явно ушел. Но я никак не проваливалась в сон и, пользуясь шансом, пыталась хотя бы открыть глаза. Или пошевелить пальцами... Складывалось ощущение, что их не существовало в принципе. Что от меня осталось только сознание... В какой-то момент я отключилась, а пришла в себя, едва перед глазами опять сверкнуло. Тьфу ты...
— О, реагируешь быстрее. Доброе утро, — тихо хмыкнул Генрих, что-то противно звякнуло, резанув слух, после чего он мягко продолжил:
— Погода за бортом неприлично холодная, но красиво. Сегодня у нас в программе... Хм. Не знаю, готова ли ты слушать отчеты об операциях, но посмотрим. Испугаешься — не готова, не испугаешься — не слышишь...
Я слышу. Я все прекрасно слышу! Но не могу открыть чертовы глаза!.. Это так злило, что я пропустила все начало и осознала, что отчаянно борюсь с неощутимым телом, только когда перед глазами сверкнуло, а слух резануло глухим пищанием и раздавшимся будто сквозь воду:
— Девочка, я даже до описания операции не дошел, что стряслось? Ты слышишь? Если слышишь, не волнуйся. Все хорошо. Ты в больнице, ты жива, тебе ничего не угрожает...
Я не могу открыть глаза! Я не чувствую тела! Я ничего не чувствую! Где мои руки, я!.. Паника хлестнула по нервам, размывая голос Генриха, выдавливая мне глаза и барабанные перепонки, но я не могла даже закричать. Рот не открывался, сознание разрывалось от боли: каждая клеточка горела огнем, будто ее разрезали сотней раскаленных ножей!..
Боль липкой массой стекала по телу, оставляя после себя открытые ноющие раны, холодные и мокрые, но слух медленно возвращался, разум прояснялся... Я попыталась вздохнуть, когда услышала все еще будто из-под воды:
— ...порядке, ты в безопасности, ты не пострадала. Ты дышишь, ты сможешь открыть глаза, твое тело в порядке. Кай, тебе нечего бояться, я рядом, я помогу тебе, ты придешь в себя, все будет хорошо. Все хорошо, Кай. Ты в порядке, ты в безопасности...
Он повторял это как мантру, и я действительно постепенно успокаивалась. Утомленное сознание проваливалось в сон и лишь на границе сознания раздавалось мягкое: «Ты в порядке, ты в безопасности...»
Теперь Генрих часто это говорил и вместо отчетов читал сказки. Многие я уже слышала, но от этого не становилось скучнее. Я пыталась сделать хоть что-то, чтобы намекнуть, что слышу. Один раз у меня, кажется, получилось дернуть пальцем, но Генрих не отреагировал, поэтому я решила, что мне показалось. А еще он часто светил мне в глаза. Когда приходил и когда уходил, когда приходил кто-то еще... В какой-то момент я ощутила, что тот, чьи шаги я слышала, касается моей ноги. Перепугавшись, я попыталась дернуться, но раздался только оглушительный писк приборов. Руки с моего тела исчезли, перед глазами сверкнуло...
— Кай, спокойно, — мягко сказал Генрих, и я замерла, прислушиваясь, — Ты в безопасности, это медсестра, она разминает мышцы, чтобы они не атрофировались совсем. Все хорошо, я рядом. Ты в безопасности, Кай, спокойно...
Массаж? А почему у меня должны атрофироваться мышцы?.. Все еще ничего не понимая, я призвала себя к спокойствию с удивлением отмечая... Я чувствую свою ногу. Я чувствую, что меня трогают! Это казалось невероятно странным!.. Пока Генрих дочитывал, как Лунная дева выстрелила из ивового лука в Солнце, я вдруг ощутила прикосновение к своей руке. Кто-то осторожно разминал мое плечо, предплечье, отдавшееся легкой болью, запястье... Все это казалось нереальным. Будто это не моя рука, но я все равно поддалась порыву, когда захотела сжать пальцы медсестры в ответ. Безуспешно...
Расстроившись, я ушла в себя, даже не дослушав сказку. Увернуться от ударившего по глазам света было невозможно, но зато после меня оставили в покое. Обижусь на него и не буду вообще никак реагировать. Хотя... Я вдруг поняла, что Генрих даже не уверен, что я его слышу. Он мог понять мой испуг — что-то над головой начинало пищать, но в остальном... Я снова пыталась пошевелить руками, пока не провалилась в сон. И сквозь него я вдруг ощутила... Чью-то руку. Кто-то схватил мою ладонь, что-то прижалось к ней, и... Я не могла разобрать слова. Они были такими тихими, что, как ни старалась, я не могла понять. Генрих? Что он говорит? Может, я так сильно попыталась уйти в себя из обиды, что снова не могу слышать?.. Нет. Я поняла, что Генрих просто слишком тихо говорит, то переходя на шепот, то срываясь на хриплые полутона... Почему-то они казались знакомыми. Изо всех сил напрягая слух, я пыталась разобрать хоть слово или вспомнить, кто мог так говорить со мной, но раньше, чем пришло осознание, рядом раздался тихий недовольный голос Генриха:
— Нет, давай ты рядом на пол ляжешь...
Что? Ничего не понимаю. Все снова слилось в нечленораздельный шум, я попыталась напрячься еще сильнее, но... Ничего не вышло. Только голова загудела. О... Я чувствую свою голову... Озадаченная внезапным открытием, я пропустила еще одну фразу, а поняв это, вернулась в реальность, чтобы услышать ворчливое:
— Терморегуляция нарушается. Хватит, поднимайся. Дейм, прекрати там мяться, либо подними его, либо отойди. Развели тут шум...
Дейм?.. Прозвучавшее имя казалось таким же знакомым, как хриплые интонации, и я до последнего пыталась вспомнить, кто это. Вымотавшись, провалилась в сон... Чтобы снова ощутить чью-то руку. Сквозь сон осознав это, я сначала хотела дернуться, но решила, что Генрих опять пришел с медсестрой и попыталась прислушаться. Он что-то говорил, но так чертовски тихо, что ни слова не удавалось разобрать! Поддавшись азарту, я напряглась еще сильнее... Хм. Я прислушалась к себе, к ощущению своей руки в чужой ладони, к голове, лежащей на чем-то мягком, к ногам... Тело не слушалось, но слух прояснился, позволяя услышать... Угу. Тишину. Именно в этот момент Генрих замолчал, и я с интересом замерла, когда вдруг раздалось задумчивое:
— Знаешь, я вдруг понял, что не знаю, какие у тебя любимые цветы. Ты любишь печенье и сопливые книжки, ты любишь спать подольше и под тяжелым одеялом...
Я? Мои любимые цветы?.. Это не Генрих. Я внезапно поняла, что это обладатель тех самых хриплых интонаций, которые не могла разобрать вчера, и теперь прислушалась внимательнее, пытаясь вспомнить. Приятный низкий, чуть хрипловатый голос мягко обволакивал сознание, пока его обладатель пытался говорить тихо. Мужчина усмехнулся, снова что-то сказал... Кто же ты? Я точно знаю тебя. Я... Казалось, я различаю каждую эмоцию в его голосе, пропуская через себя. И в момент, когда после новой паузы до меня донеслось тихое «Кай, я люблю тебя», что-то внутри дрогнуло. Мне захотелось сжать руку, что держала мою. Показать, что я слышу, что я не просто молчу!.. Но мне не удалось. Как ни старалась, я только пропустила все его слова мимо ушей, а потом, вымотавшись окончательно, неотвратимо начала засыпать, не в силах сопротивляться. Я даже не дослушала, кто там из-за сугроба вместе с лыжами на другую трассу уехал!.. Обида не дала мне фору, я все равно заснула. Чтобы в следующий раз с радостью ощутить, что кто-то снова подхватил мою ладошку! Сегодня он рассказывал мне о каких-то фотографиях и нимфах, потом, зачем-то, о вывернутом зеркале машины, которой я якобы задела столб, уходя от какого-то его «монстра»... Ничего не поняв, я ненадолго выключилась, чтобы погрузиться в себя в напряженной попытке вспомнить, кто же владелец этого голоса, но сознание упорно молчало. Бросив попытки, я мысленно вздохнула и, жалея, что не могу сжать его пальцы, прислушалась к истории о яблоках и прятках под одеялом.
— Мне кажется, стоило тогда поцеловать тебя, но я был доволен и тем, что мог просто заснуть рядом, — кажется, он улыбнулся, а мою ладошку приятно потерли пальцем, — Ты была такая теплая и уютная, что я подумал: других подарков мне и не нужно. Ни тортов, ничего... Я ненавижу этот день, но с тобой он кажется лучше. Ты делаешь каждый мой день лучше...
Правда? Как? Я же тут лежу... Будь возможность, я бы спросила, а так мне оставалось сгорать от любопытства в повисшей паузе и... Внутри меня что-то замерло, когда моей ладони коснулось что-то мягкое и теплое. Теплое... Он поцеловал мою ладонь?.. Я удивленно затихла, забыв прислушаться, когда снова раздался его голос. Что-то было знакомое в этом касании. Что-то больше, чем просто знакомое, что-то необходимое, важное, настолько, что... Это пугало. Почему я не могу сжать его пальцы в ответ? Мне так жалко его...
Теперь он приходил каждый день, но мое сознание упорно молчало. Как ни пыталась, я не могла вспомнить ни имя, ни лицо человека, что со мной говорил. Все, что я понимала... Мне было любопытно слушать истории о... нас? Он все время говорил «ты», и я решила, что и правда участвовала во всем этом. Мне нравилось, когда он гладил мои пальцы, когда переплетал их со своими и... Ощущать еле заметные мозольки на его ладони. Его рука была теплой, и его губы... Мне нравилось, когда он целовал мою руку. И мне было до боли жалко его, когда после долгих пауз он вдруг тихо выдыхал и со странной обреченной хрипотцой ронял:
— Я так люблю тебя, Кай...
Что-то в этой фразе одновременно пугало и манило меня. Теперь я хотела открыть глаза и шевельнуться только ради того, чтобы обнять мужчину, чье одиночество сквозило в этих коротких фразах. Оно вымораживало все тепло, в которое меня погружали его истории, и заставляло сердце тоскливо сжиматься от жалости. От сочувствия и... Что-то еще никак не давалось мне. Я не могла это осознать ровно так же, как и вспомнить личность мужчины. Но одно стало ясно, я привязалась к нему. Если просыпалась раньше, то с нетерпением ждала его прихода, пытаясь шевельнуться, чтобы хотя бы в этот раз!..
Увы. Я как раз раздраженно размышляла над способом найти контроль над телом, когда в еще секунду назад казавшейся мягкой паузе раздалось озадаченнное:
— Это так странно...
М? Отвлекшись от очередной попытки двинуть мизинцем на сжатой мужчиной руке, я замерла и прислушалась. Повисла новая пауза, в которой он вдруг глухо с удивлением обронил:
— Не могу понять, что мне делать, когда Генрих выпишет меня, и я приеду домой один...
Хм. Тебе настолько нечем заняться?.. Женщины, алкоголь и оружие, звучит как что-то для изверга из комиксов. Теперь озадачилась я, когда он, будто думая вслух, начал рассуждать о девушках, об оружии и пьяном расслаблении. Потому что не понимала, что он имеет в виду, и причем тут его «что делать», но спросить не могла, и в новой паузе ждала, что он скажет дальше. Последние пару... хм, дней? Наверное, дней. Недавно тут появился какой-то приятный теплый свет, который не раздражал глаза, но давал понять, что наступило утро, и пришел владелец этого приятного голоса. Так вот, последнее время он часто думал вслух: очень тихо и не всегда разборчиво, но очень грустно...
— Но... — мои пальцы вдруг нежно сжали, — Но когда ты появилась в моей жизни... Понятия не имею, что случилось. Почему меня переклинило?..
А почему тебя переклинило? На чем? А как?.. Нет, важнее... Я часть его жизни? Я появилась?.. Раздался тихий смешок, и мужчина со странной интонацией произнес:
— Ты была такой странной...
Я?! С удивлением слушая его тираду в... мой адрес, я сначала обиделась, потом задумалась, а потом вдруг поняла, что его слова... Кажутся смутно знакомыми. Может, я действительно участвовала во всех этих странных историях? В этот момент я внезапно задумалась о том, что вообще ничего не помню о самой себе. Я со скрипом вспомнила Генриха, что он врач и... Все. Мы знакомы, и ему можно доверять, но больше... Ничего. Кто такой Дейм я так и не поняла. Но тоже знала, что мы знакомы, а значит, можно не переживать. То, что меня саму зовут Кай я тоже подсознательно понимала, но... кто я вообще? Этот парень явно знает меня лучше Генриха, так какого черта он меня тут ругает? Нет, с одной стороны это выглядит как очень интересный комплимент, но если так послушать, да он же меня дурой назвал!.. В этот момент он перескочил на какое-то наказание, и я потеряла нить его размышлений. А с чего ему меня наказывать? Я ж вроде как ему каждый день украшаю своей неподвижной тушкой? Точнее, не я, а та самая «я» из его историй... Будто издеваясь, он замолчал, и мне пришлось обиженно погрузиться в себя, раздраженно перетряхивая пустое сознание в попытках вспомнить хоть что-то. Каким образом я ему там вызов бросила, а? Ну? За что меня наказали, и дальше-то что было?!.. Внезапно прозвучавшее «Алекса» заставило замереть, потому что имя... Было знакомо. Казалось, я знаю двоих, кого так звали или... Нет, второго звали как-то иначе. Как-то... Хм. Растревоженное сознание вдруг подкинуло странное, но очень красивое имя «Алессандра», которое явно... Принадлежало мне. Я озадаченно зависла. Не понимаю, разве меня зовут не Кай? Этот парень ведь так меня называет, да и Генрих тоже. Почему я...
«Лесса, хочешь шоколадку?» — раздался в голове нежный женский голос, в котором притаилась ласковая улыбка, и я затихла. Лесса... Алессандра. Это я. А Алес...
Мужчина замолчал, тихие хриплые интонации, сопровождавшие мои сумбурные мысли растворились в тишине, пока на меня будто обрушился хаос воспоминаний. Пахнущая смолой и холодом елка, что кажется такой огромной, будто вот-вот царапнет потолок и люстру с кучей хрустальных капелек. Желание сорвать хоть одну такую капельку и нацепить будто сережки, как у красивой женщины с мягкой волной алых волос и зелеными глазами, которая ласково зовет меня «Лесса» и читает сказку про Лунную деву и Солнечных зайцев. Тонкая золотая цепочка с камушком в виде такой капельки на конце, щекочущая шею при каждом движении головы, и струящаяся золотая ткань, стекающая по телу, пока шпильки скользят по темной плитке. Мягкая волна моих алых волос и чья-то надежная рука удерживающая от падения, пока вокруг раздается приглушенный стук моих каблуков. Опасный прищур черных глаз напротив и невесомое прикосновение губ к моей щеке. Издевательское «ласковое солнце», наполненные болью зеленые глаза, так похожие на те, что когда-то тепло смотрели на меня, и поблескивающая в зимней слякоти заколка. Плюшевый медведь с внушительным голубым бантом — идеальный цвет под синие глаза, и тот самый желанный клетчатый рюкзачок для него — творение от того, исполнит любой каприз, даже сошьет кривой рюкзак, чтобы точно соответствовал рисунку. Его синие глаза, так похожие на мои. Затянутая в черное девушка в зеркале, с глубокими тенями под синими глазами после очередного харда, желание упасть на мягкое одеяло и маленькие цветочные фонарики по столбам над головой. Огромная постель, где подушки пахнут лаймом, надежные объятия того, кто лежит рядом, его губы, касающиеся шеи и тихое «прости малыш, я забыл выключить будильник»... Мое тихое «Алес... я люблю тебя», и ощущение бьющегося в его груди сердца под моей ладонью. Это его зовут Алес. Это он говорит такими странными хриплыми интонациями и пытается делать мягкий тон, который совсем на него не похож. И я... Меня придавило к постели, оглушая еще большим потоком воспоминаний, которые становились все ярче, все реалистичнее, все больнее и страшнее. Тело будто размазывало по поверхности, глаза заболели, а голова загудела, когда по нервам хлестнуло эмоциями, и я неосознанно отчаянно дернулась, пытаясь сделать хоть что-то, пытаясь сжать его руку, пытаясь понять, в порядке ли он и!..
— Не могу представить себя без тебя, — вдруг донеслось до меня будто сквозь воду, и я замерла, изо всех сил прислушиваясь, когда он вдруг продолжил. Нет... Нет же! Каждое слово хлестало отчаянием по нервам, скручивало каждую клеточку болью и злостью, что я ничего не могу сделать! Что я не могу ему ответить! Что я!.. Я тоже хочу. Я тоже хочу видеть тебя каждое утро, я тоже хочу... У меня зашумело в голове, когда я на секунду испугалась, что никогда не открою глаза, и мы не сможем увидеть даже друг-друга, не то что!.. Тело, будто издеваясь, отказывалось подчиняться, теперь даже не было хоть какого-то ощущения, что у меня получается, наоборот, я чувствовала, будто меня затягивает все глубже в ил, и хотелось закричать от отчаяния! Потому что я тебя слышу! Потому что!.. Потому что тебе так больно...
Сквозь шум в сознании до меня донесся тихий выдох и очередные извинения, которые только разозлили. Ты не виноват! Это все тот!.. Новая порция воспоминаний будто только ждала этого момента, чтобы рухнуть на меня всем весом. Красные мерцающие огни, безжизненное еле различимое в темноте лицо Виа и... Алес... О боже, Алес!..
— Малыш, что же мне делать, если ты не очнешься? — донеслось до меня глухое, заставляя в который раз замереть, прислушиваясь, — Это похоже на бесконечный кошмар...
Почему? Неужели, тебе настолько плохо?!.. Нет, он ведь говорит со мной, в отличие от меня, Алес... Я вдруг поняла, что он снова винит во всем себя, и глухой протест вырвался из сердца, ослепляя и заставляя чуть ли не биться с собственным безжизненным телом. Это не так! Это не ты, я не хочу, чтобы ты говорил это с такой болью! Я не хочу, чтобы ты жил в кошмаре! Алес, я!.. Будто издеваясь надо мной, он вдруг снова заговорил, позволяя различить тихое:
— Кай... Я так хочу, чтобы ты очнулась...
Чуть не крича от отчаяния, я мысленно заметалась в безумной надежде, что смогу дорваться до самой себя, вырваться из этой идиотской беспомощности, что смогу!.. Что смогу обнять тебя. Не сходи с ума, я прошу тебя. Я сама от тебя не отойду, только прошу, остановись! Алес, умоляю, остановись же ты наконец!..
Внезапно все прекратилось. Что-то обожгло щеку, а через секунду надо мной раздался его встревоженный голос. В ушах шумело, мне казалось, что это я сейчас сойду с ума, потому что сознание разрывалось от бессильных рыданий и невозможности что-то сделать. Все внутри меня кричало, но тело оставалось неподвижным, я оказалась заперта в нем без возможности что-то сделать! Без возможности остановить Алеса, который сам себя загонял все глубже в отчаяние! Который снова обвинял себя во всем! И который!.. Свежие, будто вымытые морем камушки, воспоминания слишком ярко проносились перед мысленным взором, ослепляя и заставляя сходить с ума от страха. Ведь стоило услышать слова Алеса, и я вспомнила, как он сам сказал, что пустил бы пулю... Это заставило меня вздрогнуть и снова отчаянно затрепыхаться в надежде шевельнуться. Показать ему, что я жива, что я в порядке, что я!.. Что я вернусь. Что он не виноват!..
— Кай, спокойно, — вдруг прорвалось сквозь беспокойный гул моих мыслей, и я с трудом сконцентрировалась на словах... чтобы с отчаянием понять, что это Генрих. Нет... Где Алес? Куда он успел деться?! Он же не?!.. Паника хлестнула по нервам, меня с головой накрыло отчание, и я снова дернулась, мечтая открыть глаза, увидеть, что он в порядке!..
— Спокойно, ты в безопасности, ты сможешь пошевелиться, не нервничай, ничего не бойся... — доносилось до меня глухое, но я только сильнее разозлилась и взбешенно дернулась. Я в порядке! Я знаю, что я в порядке, мне плевать на себя, потому что Алес, черт возьми, не в порядке! Он снова винит себя, хотя это Рихтер!.. Меня вдруг посетила страшная мысль, что Алеса могли снова ранить, что ему могло стать хуже, и... А я все еще не могу открыть чертовы глаза! Что если Рихтер тогда все же выстрелил? И поэтому Алес тут?! Что если ему и правда хуже, а я даже не могу его увидеть?! Мысленно закричав, я из последних сил отчаянно попыталась разлепить веки, или шевельнуть пальцами, или хотя бы сказать что-то!.. О боже!
Генрих сбился со своего успокаивающего бормотания, когда я внезапно слабо вдохнула и тут же чуть не поперхнулась. Что за... Что за хрень?! Я не могу дышать! А! Я снова еле-еле хрипнула, понимая, что не могу нормально вдохнуть и шевельнуть губами, потому что у меня в горле какая-то штука!
— Так, спокойно, — раздалось строгое надо мной, — Кай, тихо, сейчас выну...
Он пробормотал что-то еще, но через какое-то время непонятная штуковина пропала, позволяя сделать маленький вдох... С губ не сорвалось ни слова, и я попыталась открыть глаза, чтобы убедиться, что Алес все еще тут. Увы. Веки оказались неподъемными. Зато... Я чувствовала свое тело. Теперь я чувствовала, что могу им управлять!.. Разве что, оно было до боли слабым. Даже простой вдох — уже был подвигом, а попытка шевельнуть губами отняла столько сил, что я чуть не провалилась в обморок. Но все равно упрямо продолжила, надеясь, что Генрих поймет...
— Не надо, — мягко сказал он, касаясь моей головы ладонью, — На сегодня с тебя хватит, это не происходит по щелчку пальцев.
Да мне плевать как это происходит, скажи мне, что этот изверг не выдумал себе способ убиться от чувства вины!.. Эта мысль напугала еще больше, и я опять шевельнула губами... Выдав лишь тихий хрип. Черт. Черт!..
— Прекрати панику и просто дыши, — все так же мягко сказал Генрих, будто специально игнорируя мою злость, — Я его выгнал, чтобы тебя не нервировать. К тому же, ты все равно сейчас мало что сможешь. Раз пытаешься сама дышать и говорить, значит, скоро и пошевелиться сможешь... Но поверь, это не то, что ты ему хочешь продемонстрировать, — в голосе Генриха прорезалось ехидство, и я... поняла, что уже плачу от злости. Обжигающие дорожки пролегли по лицу, а слезы, не останавливаясь, катились из-под чугунных век. Не выдержав, я мысленно отчаянно дернулась!..
— Ладно слезы, ты еще и слюни пускать будешь, и двигаться, как макаронина разваренная... — моего лица вдруг коснулось что-то мягкое и немного шершавое, — Лучше потерпеть и встретиться, когда сможешь хотя бы обнять его сама, м? Девочка, ну, не плачь. Ты живая, он живой, целы и относительно здоровы, можешь выдохнуть. Верну тебе твоего Алеса, когда двигаться сможешь... — очевидно, платок пропал с моего лица, и Генрих опять погладил меня по голове с заговорческим:
— Чем быстрее восстановишься, тем быстрее пущу его сюда. Договорились?
А у меня есть выбор?!.. Почему-то его слова о том, что Алес цел и относительно здоров, меня успокоили. А возможность поскорее его увидеть... Для этого мне сначала нужно открыть глаза. Но теперь я их хотя бы чувствую!.. Это придало какой-то бешеной решимости, а Генрих рядом вдруг хмыкнул.
— У тебя аж ресницы дрожат. Злишься? Или соглашаешься?
Врезать тебе хочу! И Алеса обнять... Эта мысль была сильнее, и именно она помогла проглотить следующую мягкую тираду Генриха о пути восстановления. После нее меня оставили в тишине... Теплая лампа рядом погасла, я осталась одна и тут же попыталась пошевелиться. Вот только сознание, потрясенное внезапным наплывом воспоминаний и эмоций, неумолимо проваливалось в сон, и я не могла этому сопротивляться.
Зато утро началось с разбудившего меня массажа и новых попыток открыть глаза. Каждое утро так начиналось. А еще с жуткой жажды. И в целом... Ощущение тела возвращалось, но все, что казалось привычным, было настолько трудным, что просто поражало. Когда у меня впервые получилось открыть глаза, я тут же прикрыла веки, чувствуя, как тяжело мне это далось. Хотелось чуть ли не отдышаться, как после харда! И когда пришел Генрих, я долго не могла решить, готова ли повторить такой подвиг...
— Ого, — довольно выдал он и светанул мне фонариком в глаза, увидев, что я их приоткрыла, — Доброе утро... Точнее, вечер. Как тебе картинка?
Будто я могла ему ответить. Говорить у меня все еще не получалось, да и... Я была вынуждена признать, что рада тому, что Алес это не видит. Я в жизни так много не рыдала по любому поводу и слюни точно так на подушку не пускала... Вот и сейчас, поняв, что силуэт Генриха невнятно, но вырисовывается перед глазами, я ощутила, как они наполнились слезами от радости.
— Понял, довольная, — кажется, он усмехнулся и, достав платок, вытер мне лицо, — Ничего, всегда так. Скоро организм привыкнет, и будешь реагировать нормально... Хотя, ты и так слезы по любому поводу разводила...
Наглая ложь!.. Возмущение вылилось в еще большие слезы, а Генрих только посмеялся, заставляя меня обиженно прикрыть веки. Не буду вообще на него смотреть!.. Медсестра закончила делать мне массаж, и я, не удержавшись, снова открыла глаза, чтобы проверить, получится ли у меня шевельнуть пальцами. Ну же...
— Давай помогу, что уж, — заметив мои невнятные попытки, сказал Генрих и, отложив планшетку, подошел ко мне с другой стороны, чтобы, сев на табуретку, взять меня за руку... Я мгновенно вспомнила, что именно за эту руку меня брал Алес, а значит именно здесь...
— ...и разгибаем, — почти незаметно управляя моими пальцами, мягко сказал Генрих и вдруг остановился, наконец увидев, что я опять плачу. Картинка все еще была мутноватой, но голос выдал его удивление:
— Что, ты настолько рада? Погоди, это ты еще сама ими не двигаешь...
Было бы дело в этом, я бы не ревела. А так... Я очень скучала по Алесу. И очень хотела сказать ему, что тоже люблю его... Потому что все его слова болью отзывались в воспоминаниях. Решительно игнорируя слезы, я включилась в сгибание моих пальцев, которым продолжал заниматься Генрих.
Точно так же медленно меня заново учили почти всему. Пить, есть, говорить, садиться. Сам факт, что мне надо этому учиться, поражал и бесил одновременно. В голове не укладывалось, но я упорно продолжала заниматься. Даже когда Генрих уходил. Утром меня ругали, что полночи опять перенапрягалась, но, едва смогла связать пару слов, я обиженно пояснила: ведь он сам сказал, чем раньше восстановлюсь, тем быстрее смогу увидеть Алеса. Поэтому я продолжала «перенапрягаться» последние дня три, на что постоянно получала скептический взгляд. Сегодня, видимо, Генриху надоело.
— Сумасшедшие люди, о себе бы думали, а эти все... — пробормотал он себе под нос и, смерив меня странным взглядом, по-доброму усмехнулся, — Ну переработаешь ты на пару часов больше, навредишь сама себе же, и в итоге получится дольше, что, так лучше будет?
— Но... — я вздохнула перед следующим словом и насупилась, все еще с удивлением отмечая, что чувствую даже мышцы лица, — Он винит... во всем себя, хотя... вообще не причем...
— Он бесится, что я его сюда не пустил, — отмахнулись от меня и совсем широко улыбнулись, — Но я тебя понял, — Генрих хитро прищурился, — Договоримся так, если до конца недели сама сможешь сесть...
О, это я уже слышала. Раза два. Мой недовольный взгляд проигнорировали, продолжая заполнять что-то в планшетке, и мне пришлось шумно вздохнуть, чтобы привлечь внимание.
— Я могу.
Генрих не впечатлился. Отложив планшетку обратно, он вложил руки в карманы...
— Сожми пальцы на левой руке, — приказали мне, и под его внимательным взглядом я медленно выполнила задание. Генрих кивнул.
— Теперь пошевели пальцами на ногах... — я подчинилась, очередной кивок и довольное:
— Умница. Согнуть сможешь? Левую.
Уф. Глубоко вздохнув, я собрала остатки сил и с трудом подтянула ногу вверх. Конечно, если бы меня усадили, это было бы легче, но ладно. Так тоже пойдет. Полностью согнуть ее у меня пока не получалось, а правая так вообще с трудом подчинялась — в нее выстрелил Рихтер и восстанавливаться она будет дольше. Да и сил у меня пока мало на что хватало... Последние несколько дней эту проверку я проходила каждые утро и вечер, и Генрих вечно завершал ее чем-то в стиле: «Думаю, если ты сможешь повторить все это завтра утром, то вечером сможешь принять гостей». Я все время стопорилась на попытках сесть или скороговорках, но сегодня задалась целью сделать все!.. Генрих снова кивнул и тут же выдал:
— Руки по очереди поднимай, правую аккуратно, помни про швы.
Да-да... Мне было бы проще учиться двигаться, если бы я еще была полностью здорова, а так... Все недавние травмы только-только зажили, и мне приходилось быть аккуратной. Я послушно подняла левую руку, все еще с удивлением рассматривая собственные пальцы, потом, игнорируя тянущую боль в плече, — правую... С нее только сняли гипс, поэтому пальцы на ней выглядели еще страннее. Потом я попыталась сама сесть, но опереться на правую руку толком не могла, поэтому Генриху пришлось помочь, но... Он ничего не сказал. Попросил дотронуться пальцем до кончика носа и под мое тихое хихиканье выдал:
— Ага, — Генрих снова кивнул, когда мне удалось, и, вдруг неприятно ухмыльнувшись, протянул:
— Отправьте тост десяти высоким шатрам десяти напряженных тучных святых.
Не-ет... Видя мое страдальчески скривившееся лицо, Генрих только улыбнулся шире, давая понять: не прокатит. Да и... Я все еще помнила: чем быстрее восстановлюсь... Если сейчас скажу без ошибок, он не отвертится! Пришлось брать себя в руки и повторять скороговорку. Получалось так себе, но уже лучше, чем пару дней назад. Даже без пинков Алеса, такая филонщица, как я, могла быть прилежной. Генрих мое старание тоже оценил, потому что вторую, более сложную скороговорку давать не стал и, удовлетворенно кивнув, подхватил планшетку, чтобы внести какие-то пометки. Потом убрал ее...
— Что ж, молодец... Раз уж обещал, так и быть, позвоню Себастьяну, — он уже успел насмешливо хмыкнуть, когда вдруг предупредительно поднял палец и, все-таки поддержав меня, едва я решила сползти и лечь обратно, строго напомнил:
— Будешь истерить — попадешь к неврологу с психиатром. А ты к ним не хочешь, верно?
О да! Этот дядька-невролог с фантастической лысиной ко мне заглядывал в ходе планового осмотра, как пояснил Генрих%: «со всеми коматозными бывает», но каким же он оказался противным! Дотошный зануда, еще и столько вопросов задает, что у меня мозги вскипели. А психиатр вообще сам псих! Складывалось впечатление, что он пытался признать меня сумасшедшей: когда я сказала, что все помню, изобразил тотальное недоверие и позвал Генриха, чтобы с ним сверяться. Тот пришел, глянул на мое возмущенное лицо, потом на лысого дядьку... Дальше парня кратко и нецензурно послали, потому что «у этой с памятью все так круто, что впору еще пару раз башкой об пол, чтобы лишнее забыла». Дядька офигел, парень демонстративно сложил руки на груди, выдав противное «но», на что Генрих рявкнул, что занят и, размашисто хлопнув дверью, покинул нас, напоследок грозно взметнув полы халата. Видимо, от плохого настроения парень решил меня помучать еще часа три кучей тестов, так что, сейчас я впечатлилась и торопливо кивнула.
— Отлично... — Генрих понимающе хмыкнул и, поправив мне одеяло... вдруг уперся ладонью в бортик кровати, угрожающе нависнув надо мной. А? Ошарашенно моргнув, я закрыла рот, даже не спросив, точно ли ко мне кто-то придет, и когда это будет. Чего он такой... А чего он разозлился-то? Я за все время с момента, как очнулась, а это больше недели, так привыкла, что он даже почти не язвил, как обычно, что совсем забыла, что Генрих умеет быть таким холодным и пугающим. А сейчас, когда я не могла даже сбежать при желании, нависший надо мной внушительный мужчина, между прочим, подкачаный и при оружии, действительно пугал!.. Строго посмотрев в мои округлившиеся глаза, Генрих, игнорируя мой испуганный взгляд, без намека на улыбку внезапно вполголоса процедил:
— А теперь, пока они до тебя со своим «все отлично» не добрались, слушай сюда, пигалица. Когда в следующий раз в тебя выстрелят — ты падаешь ничком и изображаешь труп. Когда в тебя в следующий раз выстрелят в упор — ты достаешь пистолет и стреляешь в ответ или падаешь и изображаешь труп. Ты не бегаешь, ты не прыгаешь, ты лежишь, мать его, ровно, чтобы твои разодранные в клочья сосуды не превращались в месиво, выливая литрами кровь, из-за нехватки которой у тебя может встать сердце и отключиться мозг, — его взгляд на секунду стал снисходительным, но тут же заледенел снова, — Когда в следующий раз тебе что-то вколят — ты лежишь, как труп, чтобы не усугублять. Ты не дергаешься, а даешь мне фору на поиск антидота, чтобы тебя откачать, а не пилы, чтобы вскрыть тебе грудину и запустить сердце вручную. Когда в следующий раз тебе что-то сломают, ОСОБЕННО если тебе сломают пальцы, ты не пытаешься что либо ими делать и, тем более, не дерешься этими пальцами. Ты никому ничего не выцарапываешь, — он специально сделал акцент, намекая, на мои попытки выдрать Рихтеру глаза сломанными пальцами, которые явно на их состоянии отразились, — Я тебе их по кусочкам собрал. Я собрал тебе плечо, ногу, я тебе сердце заново запустил, я все твои отказывающие органы в порядок привел, но если ты еще раз окажешься у меня на столе в таком состоянии, даже нет, — Генрих совсем угрожающе прищурился и, наклонившись вплотную, еще тише вкрадчиво процедил:
— Если ты, по дурости своей, окажешься у меня на столе в таком состоянии, и я пойму, что ты до такого дошла только из-за своей тупости и смелости, я тебе обещаю: буду оперировать без обезболивающих, и все время после ты проведешь наедине с последствиями своей гениальности. И в следующий раз перед тем как открыть дверь, помни, что за твоей спиной не безмозглое животное, а опытный, мать его, оператор, который имеет право запретить тебе ее открывать до тех пор, пока он не проверит камеру. До тех пор, пока он не выяснит кто за ней стоит. Без его отмашки ты и шагу сделать права не имеешь, не то, что открывать двери в экстренной ситуации. Что бы ты не видела за ней, кто бы там не стоял, — его взгляд снова стал намекающим, а у меня от мелькнувшего воспоминания нехорошо екнуло в животе, — Если ты окажешься у меня на столе, а он скажет, что ты действовала сама, ты не то, что обезболивающих не дождешься, я тебя разбужу и буду оперировать в открытую, в сознании, чтобы ты наглядно могла понять, как мне сложно оживить труп. Если в следующий раз тебе говорят отойти — ты отходишь. Если говорят бежать — бежишь. Говорят стой — стоишь. Увижу тебя переломанную снова — ты первая пожалеешь, а потом уже я пойду к Алесу с Деймом чтобы врезать и им. за то, что позволили тебе дурить и строить из себя героя. Доступно?
Меня всю мелко затрясло: воспоминания все еще были свежи. Про Виа никто не говорил ни слова, но я и так все знала. Про Дейма тоже молчали, и я с ужасом ждала, что рано или поздно узнаю, что он тоже умер из-за моей «дурости». Даже если бы Генрих не сказал это все сейчас, я зареклась что-либо делать без приказа. Я просто открыла дверь, увидев Виа, а в итоге!.. А в итоге мы все... Я вспомнила, почему все равно сделала это несмотря на страх, и упрямо сжала губы, игнорируя слезы, проложившие дорожки по щекам, и упираясь взглядом в холодные голубые глаза напротив.
— Там был Алес, — дрожащим голосом отозвалась я, — Он бы убил его!..
— Я, может, непонятно выразился? — едва успев отодвинуться, перебил меня Генрих и наклонился ниже, шипя:
— Мне на каком языке тебе сказать, ты арнейский не понимаешь?!
— Но!..
— Ты не герой, милая, ты девушка, — неожиданно смягчаясь, сказал Генрих и с тяжелым вздохом положил ладонь мне на макушку, — Хрупкая, маневренная и пока очень наглая, — его взгляд за секунду стал колким, когда он сухо припечатал:
— Дверь. Тебе всего лишь надо было не открывать дверь.
— Он бы вошел и так, как!..
Я вспомнила Виа и побледнела. Если бы я была в палате с Алесом, и тот выстрел сразу от двери достался ему... Мне стало плохо, перед глазами потемнело, а следующая фраза Генриха донеслась как сквозь воду:
— У вас была бы возможность спрятаться, пока работала сирена, Дейм взломал бы нашу дверь. Учись признавать свои ошибки. А теперь я повторяю: доступно? Если еще хоть раз ты попадешь ко мне на стол...
Меня пришибло чувством вины. Он во всем прав... Понятия не имею, с чего вдруг Генрих решил внезапно меня отчитать, но он, черт возьми, прав. Я полная идиотка... Судорожно вздохнув, я еле слышно выдавила:
— Я поняла...
— Вот и умница. — мгновенно сменив гнев на милость, Генрих выпрямился и вдруг погладил меня по голове, — Несмотря ни на что ты молодец. Ты справилась — это главное. Храбрая девочка.
— Вы хотели сказать глупая? — сорвалось у меня с губ, пока я в смешанных чувствах перевела обессиленный взгляд на мужчину. Генрих поправил ворот привычной черной водолазки, перехватил мой взгляд и, вскинув бровь, махнул рукой.
— Смелость — не порок, но мозгов отнимает... — он хмыкнул, сложил руки на груди и, криво усмехнувшись, подчеркнул:
— Плевать. Выжила — и хорошо. Очнулась — и умница, — Генрих вдруг взъерошил волосы и обезоруживающе улыбнулся, — Я пока тебя собирал, сам волноваться начал, так что даже спасибо, что очнулась.
Угу. Не в силах что-то ответить, я пыталась сдержать разбушевавшиеся от подкидываемых памятью воспоминаний чувства. Сама рада, что очнулась. Мне не хотелось даже думать, что было бы, если бы Рихтер решил сразу меня застрелить: ему бы и целиться не пришлось, я стояла вплотную. И что было бы, если бы мои жалкие трепыхания не отвлекли его, ведь Алес тоже был как на ладони... Слезы сами встали в глазах, я прикусила губу, чтобы не разреветься, но стоило прикрыть ресницы, как несколько слезинок все же скользнули по щекам. Как себя не убеждай, что все закончилось, сколько бы Генрих мне не твердил, что я в безопасности... Так страшно...
Над головой тихо вздохнули, Генрих сел на край кровати, и моей головы снова коснулась сухая теплая ладонь.
— Ну началось... — проворчал он, все так же мягко успокаивая меня, — Дождись хоть Алеса? Себастьяна? — я открыла глаза, чтобы с долей обреченной усталости посмотреть на него, и мужчина достал из кармана платок, — Держи, горе...
Я слабо сжала чуть шершавую ткань пальцами и медленно приложила к лицу, еле слышно прошептав:
— Простите...
— Передо мной извиняться не нужно, перед собой в первую очередь, — привычно съязвил Генрих, наблюдая за моими попытками в темпе улитки вытереть слезы, — Себе ты навредила больше всех.
Обиженно посмотрев на него, я судорожно вздохнула и растерянно подняла брови. Как я могла просто смотреть?..
— Но я, я...
— А представь, ты бы умерла? — не дав начать слезливые оправдания, перебил Генрих и многозначительно посмотрел на меня, — У него на глазах. Из-за собственной привычки не слушать опера. Из-за мысли, что ты можешь справиться с сильным противником.
— Я знала, что не могу! — не успев подумать, порывиство выдохнула я, чувствуя, как усиливаются слезы, — Я!..
— Адреналин, все дела — Генрих понимающе хмыкнул, — Я понял, да. Мы там потом не знали что с тобой делать, у тебя своего полно, а мы тебе еще. Сердце охренело от такого...
Я ошарашенно замерла, растерянно хлопая ресницами и чувствуя, как слезы катятся по щекам. Я просто хотела... Как будто я не понимала, что ничего не могу. Почему он вообще меня отчитывает? Мне и так было страшно, а он!.. Мозг прокрутил слова Генриха на бис, и, совсем расстроившись, я прикусила задрожавшую губу, когда из груди начало рваться рыдание. Я думала, что Алеса могут убить. Но не подумала, что меня могут убить у него на глазах... Точнее... Последние секунды в сознании были наполнены болью, я ничего не могла вычленить, но Генрих мельком сболтнул, что это Алес начал меня откачивать. То есть, я вообще могла прямо у него на руках... Чувство вины захлестнуло с головой, я задохнулась от жалости и желания обнять его. Не мне одной было страшно. Да и он...
— Обо всем плохом забудь, — еще секунду понаблюдав за моей борьбой со слезами, улыбнулся Генрих, — А то, что я сказал, — запомни на будущее и работай осторожно. Ты у себя одна, у Алеса — тоже. И если уже ситуация сложилась, маневрируй так, чтобы выйти с минимум потерь. Ты девочка юркая, должна изящней как-то драться.
— Я...
— Да-да, ты, понял... — он молча погладил меня по голове, не дав ответить, и я сдалась, чувствуя, как от запоздалого страха слезы лишь становятся сильнее. На это Генрих отобрал у меня платок и со смешком протянул:
— Ну вот, сейчас Алес придет, а ты тут уже в соплях... Он же мне и по роже дать может. Хотя, нет, пока не может, — этот гад довольно улыбнулся и, напоследок проведя ладонью по моим волосам, нормально спросил:
— Воды хочешь? Кай, м? С валерьянкой. Или нет, у меня успокоительные круче чем у твоего деда, они свертывание крови не нарушают.
— Что?.. — не поняв связи, озадаченно обронила я, на что Генрих оживился.
— О, ты согласна? Я знал. Сейчас.
Встав, он отошел к небольшому столику, чтобы налить в стакан воды и высыпать в него что-то из капсулы. Я упрямо прикусила губу и, когда мне знаком предложили сесть, отрицательно мотнула головой. Генрих удивленно вскинул бровь.
— Спать не будешь?
— Хочу его увидеть... — хрипло отозвалась я, с надеждой глядя на мужчину. Карие глаза испытующе гипнотизировали меня несколько секунд, и, не выдержав, я тише попросила:
— Пожалуйста...
Генрих посмотрел на часы, бросил на меня новый внимательный взгляд... Вздохнув, он смочил носовой платок из другого стакана и, подав мне, сделал очень страдающий вид, прежде чем протянуть:
— Ну, раз сказал, то надо исполнять. Но пара часов, чтобы изобразить, что ты не ревела, у тебя есть.
Я невольно улыбнулась в ответ и, приняв платок, приложила его к глазам. Пара часов...
— Умница, — меня снова потрепали по голове, — Ты настоящее чудо. Все будет хорошо.
— А как же ваши пугалки?
Мне было лень двигаться, да и сил не осталось, но Генрих все понял по моей вредной интонации, потому что сверху раздалось ехидное:
— Это предостережение для тебя лично. Раз оклемалась, самое время мозги на место вставить... А так, да, не дури — и все будет отлично.
Я только тихо фыркнула. После такого я точно... Никогда в жизни. Ни за что на свете... Генрих оставил меня отдыхать и, прикусив губу, я устало опустила руку, Надеюсь, мне не придется ждать до вечера, Генрих же не просто так сказал «пара часов»? С другой стороны... Я на секунду представила, какое у меня сейчас красное лицо и, тихо застонав, помассировала прохладным платком веки. Рука мгновенно заныла, но я ее игнорировала. Сердце взволнованно трепыхалось в груди, я снова прикусила губу, втайне надеясь, что Алес не станет дожидаться вечера... И оказалась почти права. Мне даже обед не успели принести, когда дверь открылась и на пороге появился встревоженный деда. Мгновенно забыв о куда-то ускользнувшем подсхошем платке Генриха, я радостно вздохнула и попыталась торопливо сесть.
— Куда? — тут же зашипели от двери, и в меня вперился пристальный взгляд Генриха, — Медленно!
Да плевать! Деда уже подошел ко мне и, осторожно коснувшись моих предплечий, помог устроиться, прежде чем неверяще вглядеться в мое лицо... Я так же жадно рассматривала его. В алых волосах прибавилось седины, под глазами залегли тени, а присмотревшись, я нахмурилась, не поняв, что за красная линия появилась у него поперек брови. Это шрам? Его тоже умудрились достать? Деду?! Тревога сжала сердце, мой взгляд метнулся к двери, где, прислонившись к косяку, застыл Сарт, к Генриху, отошедшему к окну... Дедушка вдруг отпустил мое плечо, чтобы невесомо провести по моей макушке ладонью, по щеке... Я снова встретилась взглядом с его прозрачными, непривычно усталыми голубыми глазами. Его тоже было так жалко...
— Деда... — улыбнувшись и ощутив, как перед глазами опять расплываются слезы, простонала я и, чуть качнувшись вперед, уткнулась носом в заботливо подставленное плечо обтянутое белой рубашкой. От него непривычно ярко пахло одеколоном, но запах был знаком, и это успокоило. Деда наконец обнял меня, и, отпуская страх, я с наслаждением прикрыла глаза. Не хватает только...
— Солнце мое, наконец-то... — шумно вздохнув, сказал деда, крепче прижимая меня к себе, — Мы так волновались.
— Прости, — глуховато отозвалась я, не пытаясь выпутаться из его объятий, — Я не специально...
— Еще бы ты это нарочно, — фыркнул он и, погладив меня по спине, снова прижал к себе, — За все, что ты сделала специально... — он качнул головой и опять вздохнул, — Как на тебя ругаться? Я уже думал, что тебя потерял. Прости, это последний раз. Больше ничего не случится. Все будет хорошо. Ты справилась...
Меня мягко погладили по голове, и я невольно прикусила губу, чувствуя себя виноватой. Глаза снова заслезились, но я обиженно буркнула:
— Я не могла поступить иначе, там!.. — я все же попыталась отстраниться, и деда тут же помог это сделать, придержав за предплечье. Я посмотрела ему в глаза...
— Если бы я ничего не сделала, мы оба могли... — я замолчала, но, упрямо сжав губы, качнула головой, — Будто ты не знаешь, что силы были неравны! Что Алесу и так было плохо, а Дейм...
— А можно было не открывать дверь, — съязвили от окна, и я обиженно уставилась на Генриха. Деда вздохнул и, покачав головой, смерил меня многозначительным взглядом:
— Детка, будем честны, действительно можно было не открывать дверь.
— А если бы он сразу пошел к Алесу?!..
Я поздно поймала себя на том, что крепко сжала пальцами одеяло и повысила тон, но деду ничего не смутило. Он отвел взгляд и куда мягче сказал:
— Возможно. В любом случае, все уже закончилось, — деда повернулся обратно и, мягко улыбнувшись, снова погладил меня по голове, — Больше так не рискуй. Есть те, кто сделают это за тебя, да и... — он вдруг прищурился и тихо хмыкнул, — Больше не понадобится. Вас это больше не касается. Просто живите дальше... — я уже успела возмущенно открыть рот, когда деда перебил меня насмешливым:
— Думайте, как будете нагонять слетевшие позиции рейтинга, и нужен ли он вам вообще. Для Алекса легенду мы уже придумали, тебе останется только выучить.
Ой... Я думала, что не хватает Алеса, но сейчас поняла, что папы тоже нет. Побледнев, я осторожно спросила:
— А... он знает, да?..
— Пока нет, — деда поморщился, — Точнее... Официально вы вчетвером попали в аварию. Лиза была за рулем, остальные — пассажиры, моя машина сошла за подтверждение.
— Виа правда?.. — вырвалось у меня и, сглотнув, я опустила глаза, гипнотизируя собственные сжатые на одеяле пальцы, — Прости, я знаю, что да, просто думала, вдруг у меня глюки...
Деда секунду молчал, прежде чем ровно отозваться:
— К сожалению, нет. Остальные из вашей компании выжили.
Значит и Дейм тоже. Эта мысль позволила облегченно выдохнуть, но... И зачем только я себя обманывала? Мне не привиделось, я все прекрасно помнила. Виа и правда... больше нет. В груди все больно сжалось, и я прикусила губу, напрочь забыв спросить про папу и его реакцию. Было совсем не до этого...
— Мне жаль, солнце, — тихо сказал деда, садясь чуть ближе, чтобы меня обнять, — Увы, в нашей профессии...
— А Рихтер?
Голос прозвучал жестче, чем хотелось, но мне было плевать. Сжав зубы, я прищурилась и, едва смогла отодвинуться, пристально посмотрела на дедушку. Этот ублюдок... Не верю, что ты отпустил его просто так. Ни за что не поверю, что ты просто слил его в Арле! После того, что он сделал со мной!.. Даже не так, после того, что он сделал со мной, с Виа, с тетей и с мамой тоже, ты был просто обязан оторвать ему все, до чего не дотянулась я!.. Деда тоже на секунду прищурился.
— Можешь забыть, — он вдруг тонко улыбнулся, и я, даже зная, что эта улыбка обращена не мне, застыла, чувствуя, как по позвоночнику скользнул холодок. Значит, он все же с ним расправился. Губы сами дрогнули в жестокой улыбке.
— Я надеюсь, ты выдрал ему второй глаз, — проскрежетала я, ухмыляясь шире под странным взглядом деды, — Сама пыталась, но, кажется, не вышло...
Деда вскинул бровь... И вдруг тихо усмехнулся. Снисходительно посмотрев на меня, он немного насмешливо сказал:
— Милая, с этим ты и сама справилась, а для меня такое мелковато. Поверь, все гораздо хуже.
И это, черт возьми, отлично! Моя улыбка стала почти счастливой, и, тихо усмехнувшись, деда покачал головой с укоризненным:
— Лесса, такая жестокость тебе не к лицу...
— Плевать. Он заслужил.
Взгляды присутствующих сошлись на мне после будто сказанной чужим холодным голосом фразы, но я независимо дернула более здоровым плечом и, довольно улыбнувшись, посмотрела на деду, прежде чем вытянуть ладошку и требовательно заявить:
— Деда! Где лицензия на мой красивый стилет?
— Там же, где и его красивые ножны, — съязвили в ответ, смерили меня насмешливым взглядом, показывая, что видят, как я хочу сменить тему, но все же тепло улыбнулись, — Детка, пока не восстановишься, даже в руки брать не смей...
— Ага, сама первая покалечишься, — ехидно добавили от окна, и я недовольно глянула на Генриха, — Даже не вздумай.
— Ну, через месяц, пожалуй, можно начать тренировки, но не раньше, — согласно подхватил деда, и я перевела на него возмущенный взгляд. Что?! Но!..
— Но мне Дейм целую папку заказов выбрал!
— Это было почти три недели назад, такой срок никто ждать не будет, — непреклонно отрезал деда, а я... В смысле? Это ж почти месяц... Я тут так долго валялась? Нет, ладно, я почти неделю как активно восстанавливаюсь, даже больше, наверное, но...
— Три недели? — я обалдело посмотрела на дедушку, потом на Генриха, и с губ сорвалось:
— А Алес?.. — на мне снова сошлись два взгляда, и я, нахмурившись, пробормотала:
— Нет, точнее... Все правда уже закончилось? Тогда... Алес тоже уже в порядке?..
— Этот был в порядке гораздо раньше тебя, — снисходительно ответил Генрих, но я встревоженно посмотрела на дедушку, надеясь услышать честный ответ... Мне ответили задумчивым взглядом и спокойным:
— Для тебя все точно закончилось. И для Алеса тоже. А его так вообще выписали уже неделю... — он нахмурился и посмотрел на Генриха, — Или вторую как?
— Вторую.
Вот почему он пропал... Точнее, я знала, что это Генрих запретил, но будто Алеса это остановило бы. Сердце взволнованно стукнулось в груди, мой взгляд метнулся к двери и, прикусив губу, я попыталась отвлечься, спросив:
— И чем все закончилось?
— Лесса, третий раз повторять не стану, — ехидно прищурился деда, — Забудь. Раз ты у нас теперь такая боевая, наслаждайся мыслью, что твой недобитый противник получил по полной сначала от Тэора, потом от Генриха, а потом и от меня за компанию. На Алеса не хватило, а тебя, уж прости, взять с собой не могли, — в его голосе прорезался сарказм, и я надулась, что тут же было замечено и отмечено смеющимся:
— Милая, может ты лучше спросишь, где твои красивые стилеты, на которые ты так хотела лицензию?
— А где? — аж забыв, что обижаюсь, ляпнула я, и деда засмеялся. Тьфу ты. Покраснев, я смущенно отвела глаза и засопела, пока все присутствующие веселились. Никакой жалости к несведущей мне! Изверги!.. Услышав мое пыхтение, деда успокоился и все-таки миролюбиво отозвался:
— У меня... — тут он не выдержал и насмешливо прищурился:
— Собрал по коридору, от крови отмыл, инструктаж по действиям в чрезвычайных ситуациях для тебя специально в учебных материалах нашел. Чтобы от зубов отлетал.
У меня аж рот от удивления приоткрылся. В смысле?!
— Деда! — взвыла я, чувствуя, что простой нотацией не отделаться. Да как так? Я ж уже все закончила, за что?!.. Деда ехидно хмыкнул, и я отчаянно посмотрела по сторонам ища поддержки. Щазс. Сарт точно так же тонко улыбался, а Генрих вообще демонстративно ухмыльнулся и ядовито бросил:
— Отвечать мне лично будешь.
— Да, соберем комиссию «заинтересованных лиц», — со смешком поддержал его деда, и я страдальчески застонала, жалея, что нет сил вцепиться в волосы или спрятаться под одеяло. Изверги!..
Внезапно распахнувшаяся дверь прервала их совершенно безжалостный смех, и я тоже по инерции повернулась к ней... Чтобы застыть на вдохе.
Тяжело дыша после бега в дверях так же застыл взъерошенный и слегка покрасневший Алес в сбившейся зеленой футболке. Секунда, за которую я осознала, что смотрю в знакомые черные глаза, его неверящий взгляд смягчился, я выдохнула, чувствуя, как губы дрогнули в улыбке... В растянувшемся мгновении почти одновременно с его хриплым:
— Кай... — раздалось мое тихое:
— Алес...
Он порывисто бросился вперед, протягивая руки, чтобы обнять меня, раньше, чем я смогла протянуть свои в ответ. Я просто подняла их, не в силах оторвать взгляда от бушующих в черных глазах чувств, ожидая, когда... Я с тихим выдохом зажмурилась, когда он прижал меня к себе с хриплым неверящим:
— Боже мой, Кай... Ты очнулась...
— Алес... — жадно вдыхая его запах и пытаясь обнять, простонала я, закрывая глаза, — Ты жив...
— Малыш, неужели ты правда проснулась...
— Алес... — еле слышно выдохнула я ему в плечо, замолкая, прижимаясь ближе изо всех сил и слыша тихое сбивчивое:
— Я думал, что сойду с ума. Куколка моя, ты проснулась, ты наконец-то... — Алес вдруг отстранился, обнимая мое лицо ладонями, опускаясь на постель и лихорадочно осматривая меня, — Тебе больно? Как ты? Что-то...
Его лицо горько исказилось, и я подалась ближе, с улыбкой качнув головой, уже зная, что он хочет сказать.
— Нет, я... В порядке, но ты... — мой взгляд скользнул по бледному лицу и глубоким теням под глазами, сердце сжала тревога, и рука сама потянулась коснуться его. Что с ним случилось? Сейчас, кажется, все хорошо, но что если?.. Мой взгляд снова скользнул по Алесу, пока я судорожно пыталась понять, насколько сильно он был ранен и получилось ли у меня...
— Он же не успел..? — меня мелко затрясло, когда я коснулась ладонью его щеки, ощущая, насколько она горячая и как странно чувствовать его кожу кончиками пальцев. Я с тревогой посмотрела в черные глаза, и Алес, мягко улыбнувшись, прижал мою руку своей, на секунду закрывая глаза, будто наслаждаясь прикосновением. Мое сердце дрогнуло от жалости, когда я дрожащим голосом прошептала:
— Он не успел в тебя выстрелить?..
— Нет, все хорошо, — Алес улыбнулся шире, поцеловал мою ладонь, пальцы, снова притянул меня ближе и, обняв, выдохнул, — Все хорошо, ты меня спасла. Моя храбрая куколка, ты справилась...
Какое счастье... Глаза загорелись от подступивших, слез, губы задрожали, и я тихо всхлипнула, утыкаясь носом Алесу в плечо, вдыхая его запах... Он ощущался как никогда ярко. Я снова глубоко вдохнула, будто впервые чувствуя запах его разгоряченной кожи, ткани, сладко-соленого лайма и убеждая себя: Алес в порядке. Он рядом. Мне это не снится...
— Ты очнулась... — тоже будто не в силах поверить, Алес резко выдохнул и прижался лбом к моей шее, выдав собственную дрожь. Алес... Как сильно я тебя напугала... Не выдержав, я отстранилась, чтобы снова посмотреть на его чуть расплывающееся из-за слез лицо, собрав силы, потянулась ладонью к бледной щеке... Алес встретился со мной взглядом, смягчившись, перехватил мои пальцы и, поцеловав ладошку, дрожащей рукой прижал ее к губам, шепча:
— Твои пальцы такие теплые...
— Я... Я так испугалась... — вырвалось у меня, слезы покатились из глаз, и я с хриплым выдохом улыбнулась, на секунду обессиленно прикрывая глаза, — Боже, прости, я все время реву, я...
— Все хорошо, малыш, — с обезоруживающей улыбкой выдохнул Алес, и его губы трепетно коснулись моей щеки, — Плачь, если хочешь... Я люблю все в тебе, люблю каждую твою слезинку, каждый твой вдох, я так люблю тебя...
Мое сердце сбилось с ритма, когда, оставив еще один щекотный невесомый поцелуй на моей щеке, Алес посмотрел мне в глаза. Дыхание перехватило от захлестнувших с головой чувств, где смешивались счастье, жалость и такая горячая, что плавила все внутри меня, любовь... Этого слова было недостаточно. В его глазах было что-то большее, чем любовь, в его глазах был космос, который нежно затягивал и успокаивал ощущением чего-то вечного, надежного... Еще секунду я смотрела на него, прежде чем с губ сорвалось еле слышное:
— У меня нет сил дотянуться, но я так хочу тебя поцеловать...
Казалось, Алес задержал дыхание, прежде чем качнуться ближе и невесомо коснуться моих губ, исполняя мое желание. Мое сердце дрогнуло, я сжала пальцами его футболку, чувствуя, как от эмоций кружится голова, но все равно ответила, жадно подаваясь к нему. Новый поцелуй был глубже и жарче, мое сердце оглушительно стучало в груди, а под ладонью я чувствовала такой же сбивчивый стук — его сердце. Я чувствую его сердце... Едва отстранившись, я судорожно вздохнула и, неверяще улыбаясь и заглядывая в такие любимые черные глаза, прошептала:
— Ты правда жив, ты... Ты правда в порядке...
— Конечно, — Алес улыбнулся мне в ответ, снова лихорадочно гладя мое лицо и скользя взглядом вслед за прикосновениями, — Осталось поверить, что ты очнулась... Что ты правда на меня смотришь, — он снова на секунду прикрыл глаза, глухо пробормотав:
— Прости, я должен был его остановить, я...
Страх жаром пробежал по коже, в памяти воскресли его недавние слова и ощущение собственной беспомощности, невозможности ответить и обнять, и я, резко потянув его футболку, отчаянно выпалила:
— Не говори так! Как ты мог?!..
— Я тебе обещал, — не дав мне закончить, надавил он, но, на секунду зажмурившись, я не выдержала:
— Прекрати!..
Я запнулась на вдохе, растерянно замерев, но... Выдохнув, я подняла голову и, с болью посмотрев во встревоженные черные глаза, тише сказала:
— Прости... Ты все время рисковал из-за меня, ты не мог ничего сделать потому что я все время мешалась, но...
— Ты не мешаешь мне, малыш... — мягко коснувшись моей щеки, ласково сказал Алес, но я упрямо нахмурилась и, коснувшись пальцами четко очерченных губ, заставила его замолчать. Потом с трудом вздохнула, чувствуя, как от шквала эмоций заканчиваются силы, и еще тише продолжила:
— Но я хотела тебе помочь. Ты ни в чем не виноват, это было мое решение, я хотела тебя защитить, ведь тебе было больно, ведь ты... — я снова вдохнула, но воздуха отчаянно не хватало, а от взгляда черных глаз хотелось заплакать, — Ты не мог дышать. Твои руки и...
Алес обнял мое лицо второй ладонью, с той же болью простонав:
— Малыш, плевать на меня, лишь бы ты...
— Нет же, — я отчаянно выдохнула, и в глазах встали слезы, — Не плевать! Мне не плевать! Не говори так, я!.. Я хочу... — в груди все сжалось, я начала задыхаться от усталости, но упрямо положила ладонь поверх его на своей щеке и сквозь слезы посмотрела Алесу в глаза, выпалив:
— Я хочу, чтобы ты жил! Чтобы ты тоже был рядом со мной в безопасности, чтобы не рисковал постоянно из-за того, что я что-то не могу. Я... — мне пришлось судорожно вздохнуть, — Я... Я тоже хочу видеть тебя каждый день. Я тоже хочу дочку... С твоими глазами...
Нервы дали сбой, и с губ сорвалось еле слышное хриплое рыдание. Разум возвращался в тот ужасный момент беспомощности, когда Алесу было безумно больно, а я не могла сказать, что слышу, и я... Наконец-то я смогла. Алес беспомощно вскинул брови, провел большими пальцами по моим щекам, стирая слезы и, в попытке успокоить оставил несколько нежных поцелуев на моих щеках, ресницах, губах... Но слезы никак не останавливались. Я ничего не могла поделать!.. Видимо, поняв это, Алес тихо выдохнул, порывисто обнял меня и вдруг еле слышно неверяще обронил:
— Куколка моя... Ты все слышала? Я думал...
— Конечно, я слышала! Хоть представляешь... — куда-то ему в плечо простонала я и, отстранившись, чтобы посмотреть на него, тихо упрямо сказала:
— Не смей себя обвинять, слышишь? Не смей! Прекрати! Не вздумай пустить себе пулю в лоб из-за каких-то выродков, которые!.. — я сбилась, когда от усталости кончилось дыхание, и почти прошептала:
— Я чуть с ума не сошла пока не могла тебя остановить. А ты...
— Прости, — Алес виновато улыбнулся и, перехватив мою руку на его футболке, нежно погладил пальцы, оставил невесомый поцелуй на моих губах... — Прости меня. Спасибо. Ты справилась, ты умница. Я безумно тебе благодарен, если бы не ты...
Его тихий голос всколыхнул воспоминания, меня затрясло, и я сдавленно прошептала:
— Я думала, он сейчас просто выбьет мне мозги и откроет дверь, а там ты и...
— Знаю, знаю... — Алес с тихим выдохом прижал меня к себе, — Моя куколка, солнышко мое... — он на секунду отстранился, чтобы вытереть мои щеки и улыбнуться с тихим:
— Моя бесстрашная любовь. Все закончилось, я не отпущу тебя... — он поймал мою ладонь и прямо посмотрел мне в глаза, — Я никогда тебя не отпущу. Я сделаю все для тебя, буду любым, каким захочешь, лишь бы ты была жива... — Алес коротко поцеловал меня, прежде чем еле слышно выдохнуть:
— Только не оставляй меня, малыш, пожалуйста. Я... Я хотел... — его лицо на секунду горько исказилось, и он торопливо потянулся куда-то под ворот футболки, разрывая тонкий шнурок, оставивший красный след, и пытаясь подхватить что-то, — Я все время носил его с собой, как вернулся домой, не мог отделаться от мысли, что ты не проснешься...
— Я уже здесь, я здесь — я мягко улыбнулась, увидев, что Алес уже сам еле дышит и коснулась его щеки свободной ладонью, — Я в порядке, мы в порядке...
Я снова запнулась из-за слез. Алес чуть повернулся, чтобы поцеловать мою ладошку, прижался к ней щекой, облегченно прикрывая глаза и прошептал:
— Мы в порядке... Ты такая храбрая, я так люблю тебя... — Алес снова посмотрел мне в глаза, и я вдруг почувствовала, как по пальцу скользнул теплый металлический ободок, — Ты... Ты примешь его? Если нет, я...
— Конечно да! — даже не успев осознать неожиданно странное ощущение металла на пальце и не взглянув на кольцо, сквозь слезы выдохнула я и подалась ближе, чтобы прижаться к Алесу... Сил не хватило, но он сам обнял меня, целуя мои щеки, лицо, пока я, оглушенная чувствами, продолжала шептать:
— Да, сотню раз да... Ты мог не спрашивать! Будто я могу тебя отпустить, — я невольно улыбнулась и тихо всхлипнула, — Сама чуть с ума не сошла, я думала... Я... Я даже не видела, куда он выстрелил, а потом...
— Прости, если бы немного раньше...
Не дав ему начать, я качнула головой, прошептав:
— Только я должна извиняться, я же... — я сглотнула и затравленно посмотрела на него, — Прости, я... Тебе пришлось откачивать меня, хотя ты даже не мог дышать, и твоя рука... Я...
— Кай, что ты говоришь? — Алес все же нахмурился и с болью сказал:
— Я должен был тебя спасти, как я мог просто смотреть?!
Я знаю... И ты сделал это. И я так безумно благодарна... Губы дрогнули, когда я посмотрела на его горько исказившееся лицо и сдавленно прошептала:
— Спасибо... Я так...
— Я так испугался за тебя...
Мы замерли, глядя друг другу в глаза, поняв, что думаем об одном и том же, и оба невольно слабо улыбнулись.
— Больше не смей себя винить, ты... — я мягко коснулась его лица, — Если бы не ты...
— Не говори, я не могу даже думать об этом, — Алес качнул головой и с тихим выдохом зажмурился. Я не отступила. Чуть качнувшись вперед, нежно провела ладонью по его щеке, мягко вполголоса, но настойчиво сказав:
— Но ты меня спас. В этот раз ты успел, если бы не ты, Генрих ничего бы не смог сделать. А ты... А потом ты снова сидел и обвинял себя, и... — я почувствовала, как слезы попадают на губы, капают с подбородка, и порывисто потянулась вперед обнять Алеса, изо всех сил сжимая слабеющими пальцами футболку на его окаменевших плечах и дрожащим голосом роняя:
— Мне так хотелось обнять тебя, мне было так жаль... Что ты один, и тебе так больно... Я рядом. Я буду рядом...
— Теперь все хорошо... — отмерев, глухо сказал Алес, прижал меня крепче и уткнулся лбом в ключицу, — Теперь все будет хорошо... Спасибо, малыш. Спасибо, что спасла меня, что очнулась... Спасибо, что ты очнулась...
Я прикусила губу, чтобы сдержать рыдание, и несколько раз моргнула, прогоняя слезы, прокатившиеся по лицу. С губ все равно сорвался тихий всхлип. Услышав его, Алес немного отстранился, мы встретились взглядами... Он неуловимо наклонился, и мы чуть ли не одновременно выдохнули еле слышное:
— Я так люблю тебя...
— Я люблю тебя...
Его дыхание обожгло мои губы при этих словах, а поцелуй был немного соленым от моих слез. Пальцы Алеса скользнули по моим, задевая ободок на одном из них... Остановившись, он легко надел его обратно, опуская кольцо до конца, и, вновь подняв на меня взгляд, нежно прошептал:
— Я так безумно люблю тебя... — Алес снова невесомо коснулся моих губ и, чуть отстранившись, с улыбкой добавил:
— Моя бесстрашная любовь.
— Моя бесстрашная любовь... — невольно эхом отозвалась я, чувствуя, как сердце замерло от восторга, и, улыбнувшись, сквозь слезы посмотрела на кольцо, чтобы прошептать:
— Оно такое красивое...
На почти белоснежных тонких металлических нитях, которые переплелись в сложном узоре, каплями росы застыли небольшие камушки. Мои пальцы все еще выглядели странно для меня, а кольцо норовило слететь при малейшем движении, но... Алес мягко придержал его и нежно погладил мою ладонь.
— Для самой красивой тебя, — отозвался он, и, подняв голову, я снова увидела его теплый взгляд наполненный бесконечной любовью, с которой он смотрел на меня, заставляя сердце загораться в ответ. Алес по инерции опять погладил мои пальцы и тихо хрипло добавил:
— Я украшу каждый твой пальчик, чтобы весь мир знал, что у моей любви самые прекрасные руки... — наши взгляды вновь встретились, — Самые прекрасные синие глаза. Губы. Алые волосы... Что ты самая прекрасная на свете...
— Обними меня еще раз, у меня больше нет сил...
Я поздно осознала, что сказала это вслух, только когда Алес счастливо улыбнулся и, притянув меня ближе, поцеловал в макушку, сказав:
— Ты такая теплая. Наконец-то ты снова такая теплая, такая живая... Наконец-то ты улыбаешься.
Я действительно невольно улыбнулась шире, чувствуя, как теперь по щекам катятся слезы счастья, и, прикрыв глаза, сама так сильно, как могла, обняла Алеса, с тихим:
— Я всегда буду рядом, любовь моя...
— Я буду рядом, любовь моя... — эхом отозвался он, бережно прижимая меня к себе.