глава 11 разоблачение
— Меланист.
Леопард-меланист.
Увеличение количества меланина способствует чёрной окраске. — Абундист.
— Сам такой,
— обижается лиза. Втроём в кабинете лазутчиковой. Девчонка устроилась в кресле, Нео нервно бегает из угла в угол. Ирина игоревна задумчива. В последнее время всё как-то… разладилось, что ли? Лиза отдаляется от неё. С тех самых пор, как впервые трансформировалась.
Приступов ярости стало значительно меньше — и это существенный плюс. Но, похоже, единственный. Почти не идёт по собственной инициативе в длинные руки. Когда Ирина Игоревна её зовёт… Спотыкается как-то, как будто раздумывает. Всё время напряжённая. И от ласковых прикосновений вздрагивает, как от ударов. Не отстраняется, но как будто сдерживается изо всех сил, чтобы не отстраниться. Смотрит изучающе издалека зелёными кошачьими глазами. Всё реже улыбается. Всё чаще молчит. Она вообще не болтлива. Но это с другими. С Ириной игоревной трещала — не остановишь. Смешила, говорила ласковое, рассказывала о себе, просто трепалась. А сейчас молчит. Да и с сексом тоже. Вот уж не думала, что её когда-нибудь это встревожит. Лиза как-то… Избегает, что ли? И почти не проявляет инициативы. А ведь раньше спасения от неё не было. Остыла? Разлюбила? Трансформация уничтожила прежние чувства? Страшно Ирине игоревне. Но, похоже, придётся серьёзно поговорить. Если, конечно, удастся вырваться из цепких научных рук Нео. — Это не обзывательство. Это частный случай меланизма. Некоторые выделяют в отдельное явление. Когда леопард не весь чёрный, а как ты. — Красивый?
— Ну да. Хотя, возможно, всё же меланист. Они не всегда чисто чёрные. Пятна вообще всегда читаются, а бывает… — Нео, поздно уже. Пора по домам.
— Да, Ирина Игоревна. Но это невероятно! Это возмутительно невозможно!
— Ты перевари, завтра поговорим. Летающие кружки тоже невозможны. — До завтра, Ирина Игоревна. Пока, леопард! Сидит, провожает Нео глазами. Вдвоём в кабинете. Вдвоём на этаже. Вдвоём в Управлении, не считая дежурных. — Что происходит, лиза?
— Что из последнего произошедшего ты имеешь в виду? Не смотрит. Не называет по имени. Лишила морского бриза, как будто наказала. — Подойди ко мне. Замешательство. Секундное, но Ирине игоревне достаточно. Она замечает. Ей страшно. Вдруг опережает, заговаривает первая. Прячет кошачьи глаза и голос дрожит. Вопрос звучит, как в пропасть головой:
— Ты теперь уйдёшь от меня?
Так вот что её сковывает. — С чего ты взяла? — Я — зверь. Я — животное. Я опасна. Я могу причинить тебе вред. Строгие губы улыбаются с облегчением. Прижимают длинные руки крепче, обхватывают надёжней. Глупая, глупая девчонка мелко дрожит. Волнуется, даже боится. — Что из моих слов, действий, поступков натолкнуло тебя на эту светлую мысль?
— Тебе страшно. Я чувствую запах. Ты боишься меня? Ох, и глупая же девчонка! Очень чуткая, зоркая и ужасно глупая.
Ирина Игоревна проводит узкой ладонью по виску, по волосам. Странные волосы: не волосы — узоры. Всегда разные, складываются в удивительные почти картины. Ирине игоревне нравится перебирать их, менять замысловатый узор. Голова тянется к руке, прижимается, запрокидывается, чуть поворачивается — нравится. Всё, как обычно. Понапридумывали страшилок, напугали друг друга. Ирина Игоревна трогает строгими губами висок, улыбается. Обе глупые, получается.
— Я боюсь не тебя. Я боюсь за тебя. И уж совершенно точно не собираюсь никуда уходить.
— Дыа?
— сверкнула глазами, заглянула прямо в синие огромные.
— Но я же зверь теперь. Страшный, ужасный. — То есть, ты всерьёз полагаешь, что, когда я считала тебя химерой, это сильно отличалось от того, что происходит с тобой сейчас? Заметь, о твоей… Особенности я узнала раньше, чем узнала тебя. Как видишь, это не сильно нам помешало,
— усмехнулась слегка и поймала ответную наглую ухмылку. Чуть расслабилась девочка. Чуть обмякла, чуть навалилась на изящное плечо Ирины игоревны. — Значит, не уйдёшь? И меня не боишься? — Нет. Ты никогда не причинишь мне вреда. — Дыа,
— тянет маленькие руки на длинную шею, карабкается на колени, прижимается доверчиво и стрекочет, стрекочет, срывается в мурчание. Рассказывает, как испугалась, когда почуяла страх, как отгоняла от себя пугающие мысли, как стала бояться сама. Как любит, как хочет, как сильно нужна ей Ирина Игоревна. Клюёт изломанными губами, трётся башкой по-кошачьи, снуют суетливо по шее, по лицу маленькие пальцы. Снова, как прежде.
— Назови меня по имени.
— ира, ира, Ира
— захлёстывает с головой нежным свежим морским бризом. Ирина Игоревна чувствует солёные брызги на лице, слышит шум прибоя на галечном пляже.
— Ирина Игоревна, у вас всё в порядке? Оу… — Чёрт!
— Я, пожалуй, попозже зайду. Я ничего не видела. Данцова! Вышла из декрета через неделю: — Я не нянька и не наседка. Мне скучно дома сидеть. Туз прекрасно справляется с ролью молодого папаши. Только что грудью не кормит. Родила девочку — здоровую, крепкую. Назвали лизой.
Твою ж мать. Стоило несколько лет так тщательно скрываться, чтобы так глупо спалиться. Примирение оказалось так необходимо обеим, что место оказалось совершенно неважно. Веронике открылась восхитительная картина: полуголая Найдёныш верхом на коленях у генерала; растрёпанные волосы, смазанная помада, расстегнутая блуза на самой генерале.
Ника, ведьма, бесшумна настолько, что даже лиза её не услышала. Впрочем, девчонке было совсем не до неё.
Судорожно привели в порядок одежду. Ирина Игоревна очень неловко себя сейчас чувствует. Лиза, похоже, гордится. Зараза!
— Пойду,
— говорит нахально,
— с Никой поболтаю. Ты собирайся пока, я всё улажу.
Уладит она.
Уладчица. Генералоукладчица. — Не парься, Найдёныш. Надо быть абсолютно слепым, чтобы не заметить, что между вами. Я уже давно догадалась. К тому же, к тебе-то Туз давно остыл, а вот Ирину Игоревну «любит» по-прежнему крепко. Видела бы ты его лицо, когда я дочь предложила Ирой назвать. Девчонка заглянула в комнату отдыха. Данцова лежит на диване, переписывается с кем-то. Наверное, с Тузом. Скользнула, присела на подлокотник. Хихикнула: — Бесился?
— О! Не то слово. Я-то подумала, что она плачет. Звуки такие, знаешь, похожие. Вот тут бы я и впрямь удивилась. Думала: вдруг помощь нужна, — отрывается от телефона, пронзительно смотрит в кошачьи глаза, усмехается. — А там ты и без помощи прекрасно справляешься.
Лиза кивает, потягивается.
— Ладно, пойду в кабинет. Подозреваю, мне лучше не показываться начальству какое-то время. Чтобы в краску не вгонять. — Спасибо.
— За что? За то, что я — нормальный человек? Будь ты мальчишкой, вы б поженились уже, наверное, давно. Дебильный закон. Гогурия приходит после того, как трансформация Лизы происходит на глазах у всего Управления. Из себя Найдёныша выводит Кандауров. Его неприятие всего, что не укладывается в правильную, с его точки зрения, картину мира. Он ведёт дело о гомофобном убийстве. Ему не нравятся все фигуранты. Он не стесняется в выражениях. Бросает красноречивые взгляды на кресло, в котором Найдёныш свернулась клубком. Она не скрывала своей ориентации, даже, кажется, гордилась. Негодная, испорченная девчонка.
— Мужика бы тебе хорошего, — говорит Кандауров в сердцах. Лиза рычит. Её бы не тронуло — она часто слышала нечто подобное. Но Ирина Игоревна сердится, выходит из себя. Ей это не нравится. — Так давай, переделай меня, — говорит, сверкает глазами зло. Раскидывается на кресле, раздвигает ноги вызывающе. Куркумаев хмыкает, ухмыляется и Песцов. Рокотов невозмутим. Общий сбор у лазутчиковой в кабинете. Все свежеиспечённые начальники на месте. Ирине игоревне предстоит нечеловеческая по объёму работа — ей в кратчайшие сроки надо укомплектовать Управление новыми кадрами. Негоже подполковникам по полям в операх болтаться. Не по статусу. Подчинённые её все выросли вместе с ней. Распределила по должностям, а командовать-то им некем. Они от работы не отлынивают — любят. Куркумаев, вон, вообще просит оставить его на оперативной работе. И деревянный Кандауров со своей гомофобией ей сейчас совсем ни к чему. Лиза злится — раскинула ноги, знакомое мерцание вокруг. Ох, не сдержится девчонка. И никак её сейчас не успокоить. — лиза! — Ирина Игоревна пытается всё же. Куда там! Разошлась не на шутку:
— Ты же хороший мужик? Давай, исправляй. Ты только учти, что давать я тебе не буду — придётся насиловать. И с бабами буду изменять регулярно. Хмыкает даже непроницаемый Рокотов. Кандауров багровеет. Зашибись обстановка. Видимо, именно это выводит Ирину Игоревну из себя:
— Хватит! Саша, прекратить!
— Да ведь она же испорчена до корней волос! Развратная совершенно девица! — Я — тоже? — сверкает синий лёд. Бесконечные недомолвки, тайны. Необходимость скрываться и прятаться, совершенно несвойственная её прямолинейной натуре. События последних недель — навалилось и разорвалось. Всё, сорвалась в пике. Лиза стихает, сжимается. Теперь уже она пытается успокоить. Шепчет одними губами:
— ира!
Но поздно.
— Я, с твоей точки зрения, тоже развратна и испорчена, если я с этой девчонкой сплю и живу? — Твою мать! — куркумаев сползает по стулу.
Рокотов приоткрывает рот. Нео с Горячевым прячут глаза. Остальные похожи, как близнецы — безграничное изумление на одинаковых лицах. — Идиот!
— яростно рычит лиза и перекидывается. Одежда вся в кресле, под огромной пантерой. Уши прижаты, шерсть на холке дыбом. Рычит и готова к прыжку. — Твою мать! — повторяет растерянно куркумаев. Похоже, на сегодня его словарный запас этим исчерпан. Теперь лазутчиковой до Кандаурова дела нет совсем. Она вырывается из своего кресла, обхватывает пантеру длинными руками за шею, гладит прижатые уши:
— Тшш, успокойся.
Постарайся успокоиться, слышишь? Гладит оскаленную морду, шепчет тихие нежные слова.
И подчинённым:
— Вон из кабинета! Все! Немедленно!