Глава 6 Восстановление
Почти бежит по коридору. Достаёт телефон, звонит: — саш, пришли машину. Мы едем домой. — Сам приеду, — одна из важнейших положительных черт куркумаева: когда по-настоящему нужно, он действует, дурацких вопросов не задаёт. Врывается в палату, собирает вещи. Быстро, немного нервно. Лиза наблюдает с кровати молча. Всё понимает, ей тоже не надо объяснять.
Их дом — их крепость. Дворец Снежной Королевы. Туда так просто не пробраться, даже таким, как лиза и Пуума. Как-то застала куркумаева и лизу за спором: — Да в жизни ты не залезешь снаружи в эту квартиру! — Спорим? Как вовремя тогда пришла, прервала: — Нет, — смотрела на лизу холодно, строго. — Ты сейчас же, здесь пообещаешь мне, что никогда не попытаешься этого сделать. Сжалась девчонка под пристальным взглядом, спряталась за Куркумаева, вякнула: — Да. Куркумаев приехал быстро. Лев Соломонович следит за побегом растерянно, моргает, не понимает: — Ей нужен тщательный уход, ежедневный осмотр. Вам нужен уход. — Обеспечим, — беспечно обещает куркумаев. Подхватывает лизу на руки — ох, совсем невесомая стала, на пальцах можно нести. Вокруг страшной раны сложная конструкция — стягивается медленно, повреждение может быть смертельно опасно. — Я сама могу идти, поставь меня только! — злится, опять злится, теперь на куркумаева. — Поставь её и придержи, — откуда-то знает, как себя вести — может, сработала подсказка Пуумы. Саша аккуратно ставит лизу на пол. Пока девчонка лежала в коме, Ирина игоревна каждый день делала массаж, разминала маленькие сильные мышцы, не давала им атрофироваться. Уход? Разве может быть лучше уход? Протирала любимое тело, каждую складочку, дочиста, досуха; целовала легонько; прорабатывала каждую мышцу, сама обрабатывала страшную рану. Никого не подпускала, сама. Ноги девчонки дрожат, здоровая рука слабо цепляется за сашину лапищу, заваливается, хрипит, но шагает упрямо: — Сама! Ирина Игоревна рядом, страхует, тянет длинные руки, хотя понимает прекрасно, что уж куркумаев-то точно Пичуге своей обожаемой упасть не даст. — Смотри, ира! Сама могу, — поворачивает голову, смотрит, горят восторженно кошачьи глаза. Делает шаг, другой, оступается, бесится, ещё и ещё. — Ей нельзя сейчас физическую нагрузку! — встревожен Лев Соломонович. — Ей сейчас она необходима. Лиза доходит до двери, устаёт: — Всё. Дальше неси. Довольная. — А как же вы будете дома? — Сам сказал, она невесомая. Справлюсь. В машине на заднем сиденье вдвоём. Обнимает, поддерживает, можно не скрываться больше. Трогает губами лоб, чувствует, как тянется навстречу, хоть и напугана: — ира, нельзя же? — Он знает, он видел. — Тогда ещё целуй. И сюда. И сюда ещё. И шею. И тут. Я соскучилась. Улыбается, тянется, радуется. Уходит злость непонятная, исчезает. Целовать её — счастье. Обнимать её — счастье. Захлёстывает снова внезапно осознание: жива! Она жива! Куркумаев поглядывает в зеркало заднего вида. Много лет он знает лазутчикову. Никогда такой не видел, но хотел бы видеть такой всегда. Не в синяках и в гипсе — нет. А вот эти счастливые синие огромные, что смотрят сейчас на Пичугу, не отрываясь и на строгих, едва заживших, губах, улыбка. Ирина Игоревна поднимает глаза, ловит его взгляд, говорит беззвучно: — Спасибо! Он знает, за что: он Пигалицу нашёл, поймал, привёл. Он раненую тащил, ревел, как буйвол: — Врача! И успел. Две жизни сразу спас. Две любимые жизни. Лиза восстанавливается не быстро — стремительно. В первый день пребывания дома Ирина Игоревна просыпается от жуткого грохота. Вскакивает с постели, включает свет. Лиза тихо и зло матерится, ткнувшись носом в пол: хотела встать сама и не смогла, упала, успев только вывернуться так, чтобы не повредить тонкую нежную кожу, едва затянувшую огромную рану. И злится, ужасно злится: на беспомощную себя, на дурацкую рану, на Ирину игоревну, что бестолково над ней кудахчет, на весь мир. Дикая, неконтролируемая ярость переполняет, мешает думать. Длинные руки хватают её нежно, но сильно, поднимают, прижимают к любимому телу, гладят голову, здоровое плечо, нежно исследуют рану. Успокаивают, уходит злость. Ей стыдно ужасно за мысли, что только что были в её голове. Прижимается к Ирине Игоревне. — Ну почему ты меня не разбудила?
— Я хотела сама.
— Ты сможешь сама, надо просто немного подождать.
— Я уже ждала. Меня бесит. Всё бесит. Я ничего не могу.
— Это пройдёт, слышишь? Это всё пройдёт, вот увидишь. Успокаивает, гладит, целует. — Помоги мне? Я писать хочу… Несёт на руках. Маленькая совсем стала. В ней и в лучшие времена было килограммов сорок, не больше. А сейчас лёгкая, как пушинка. Но аппетит волчий. Мясо, много мяса. Вгрызается, рвёт клыками, урчит от удовольствия, жмурит кошачьи глаза. Стейки, курицу, котлеты, рыбу поглощает жадно. Зелень, как всегда, игнорирует совсем. Вся её диета — мясо, рыба да вода. И на странной этой диете восстанавливается почти мгновенно. Через день уже ходит сама, шатаясь, спотыкаясь, но сама. Через два выдёргивает трубки с кислородом из носа: — Заебали! Не надо больше! На третий день едут обследовать раненое лёгкое. И Лев Соломонович, удивительно в этот момент похожий на куркумаева, чешет в затылке и неинтеллигентно протягивает: — Ну, дела… — спохватывается, показывает Ирине Игоревне предыдущие результаты. — Лёгочная ткань восстанавливается. В полном объёме, без рубцовых изменений. Мы полагали, что травмированное лёгкое будет функционировать не более, чем на сорок процентов, но оно уже восстановилось до шестидесяти. Чудеса!
— Ты — моё чудо, — шепчет Ирига Игоревна в ухо лизе и снова успокаивает бурю, утихомиривает бешенство внутри. Ей снимают гипс и девчонка, задыхаясь от усталости и восторга, трогает снова пальцами нос, шепчет тихо: — Как был! Обожаю! Ночью просыпается от ласковых прикосновений — лиза целует, лижет, ласкает любимое тело, так истосковавшееся по этим ласкам. Маленькие пальцы скользят внутрь, исследуют нежно, дарят невыносимое блаженство. Клыки вгрызаются в кожу чуть злее, чем обычно, даже прокусывают, оставляют следы. Но она разрешает и горят возбужденным восторгом зеленые глаза: смогла! Торжествует, слушая вскрики. Довольна. И сама отдаётся с восторгом — принимает длинные пальцы, подставляет маленькое тело. И кубики на животе никуда не делись — чуть менее выражены, может быть, но лиза точно это исправит. — Да, ира! Да, — взрывается морским бризом, вскрикивает, закашливается. Но смогла и довольна. Всего четыре дня назад была неживая, и вот. — ира моя! — шепчет тихо и возвращает в жизнь Ирины игоревны лёгкий морской бриз, нежные брызги морских волн. Ирина Игоревна работает, всё время работает: дома есть кабинет, его делала Лиза специально для неё. Там есть все возможные средства связи и можно держать руку на пульсе. Отдавать приказы, принимать отчёты, разбирать дела, собирать информацию. На видеоконференции Ирина Игоревна пока не решается — лицо всё же разбито, к тому же трудно будет объяснить даже самым лояльным сотрудникам, почему их любимый висит на стуле сзади и целует длинную шею, и запускает руки под халат, и разрешает длинным рукам полковника исследовать собственное обнаженное тело.