2 часть.
—Я понял, — сказал Хёнджин. Он резко встал, отодвинув стул с резким скрежетом. — Сдавайте тест незаполненный. И уходите. Сейчас же.
Но Феликс тоже поднялся. Он чувствовал это напряжение — не просто гнев, а что-то иное, тяжелое и горячее, исходящее от фигуры учителя, которая сейчас казалась выше чем обычно.
—Что, профессор? — Феликс сделал шаг вперед, — Даже «неуд» поставить боишься? Или… ждешь, когда я сам на колени встану и попрошу? Попрошу хорошенько меня проучить?
—Уйди, Феликс. Ты смешон и жалок, — бросил Хёнджин, но не отошел. Он стоял, прислонившись к краю стола.
—А ты… — Феликс сделал еще шаг, сокращая дистанцию до опасной. Он был близко, так близко, что мог разглядеть мельчайшие детали его лица. — Такой холодный, такой правильный. Небожитель в костюме. Ты вообще когда-нибудь терял контроль? Хотел кого-нибудь просто прижать к стене и трахнуть до потери памяти, чтобы он наконец заткнулся?
Последняя фраза повисла в воздухе, как вызов, как плевок на все правила игры. И тут Хёнджин сорвался с места.
Хёнджин шагнул навстречу. Один стремительный шаг — и теперь он доминировал в пространстве, нависая над Феликсом. Расстояние между их лицами сократилось до сантиметров.
—Заткнуть?— голос Хёнджина был теперь от сдерживаемой ярости. Он наклонился так, что его губы почти коснулись уха Феликса, и шепот обжег кожу, как пар. — Это именно то, чего ты хочешь? Все эти месяцы. Ты бегал вокруг меня, как назойливая, грязная собачёнка. Требовал внимания. Строил из себя искусителя. Ты так отчаянно хотел заглянуть под маску? Увидеть, что на самом деле скрывается внутри?
Феликс замер, сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди. Страх и невероятное, пьянящее возбуждение смешались в нем в один клубок. Он не мог пошевелиться. Он был пойман. И наконец-то он увидел самую бурю под спокойной поверхностью. Ту самую силу, о которой мечтал.
—Да, — выдохнул Феликс, и в его голосе не осталось ничего, кроме вызова и дерзости. — Попробуй заткнуть. Если, конечно, у тебя хватит на это смелости, профессор.
Не думая, повинуясь лишь жажде и накопившемуся за месяцы отчаянию. Его пальцы вцепились в шелковый узел галстука Хёнджина, туго затянутого вокруг его шеи. Феликс резко потянул на себя, заставляя учителя сделать невольный шаг вперед, наклониться. Феликс сел на стол, раздвинув ноги в непристойно широкой, вызывающей позе. Его брюки натянулись на бедрах, обрисовывая каждую линию.
Хёнджин, все еще в его власти благодаря натянутому галстуку, на миг замер. Его взгляд, прошелся по Феликсу: растрепанные светлые волосы, запрокинутое в вызове лицо с пылающими щеками, ворот рубашки, обнажавший гладкую кожу груди и ключицу. Этот взгляд был уже не беглым — он был осмысляющим, пожирающим.
Хёнджин попытался снять руку Феликса со своего галстука, его пальцы сжали запястье студента с силой, от которой могло остаться синяки. Но Феликс не отпустил. Боль лишь подлила масла в огонь его дерзости.
—Хватит себя обманывать, Хёнджин, — прошипел Феликс, сводя лица так близко, что их дыхание смешалось — горячее и прерывистое с одной стороны, тяжелое и сдерживаемое с другой. — Ты же этого хочешь. Ты этого ждал.
И, не отпуская галстука, его другая рука — та, что была свободна, — поднялась и накрыла кисть учителя. Феликс медленно обвил своими пальцами его ладонь, чувствуя под своей кожей его жар и напряжение. И затем, завороженно глядя прямо в глаза Хёнджину, Феликс прижал ладонь Хёнджина к своей ягодице, властно и безвозвратно.
Хёнджин сдался. Его пальцы вцепились в упругую ягодицу сквозь ткань с такой силой, что Феликс ахнул — от боли и от невыносимого сладкого удовольствия. Это был захват собственника.
Хёнджин приблизил свое лицо вплотную, стирая последние границы. Одной рукой все так же владея его телом, сжимая и притягивая Феликса к краю стола, к себе, другой рукой вцепился в его волосы у затылка, не давая отклониться ни на миллиметр. Его взгляд, горящий темным, почти безумным огнем, на мгновение задержался на приоткрытых губах Феликса.
Хёнджин прижался к его губам со всей силой долгого подавления, с яростью месяцев вынужденного молчания. Его губы были жесткими, требовательными, они не целовали, а завоевывали, запечатывали, поглощали. Это был похабный, влажный, открытый поцелуй, в котором не было ни стыда, ни сомнений. Язык Хёнджина грубо вторгся в его рот, исследуя, завоевывая пространство, сталкиваясь с его собственным, отчаянно ответным языком. Звук был громким, мокрым, непристойным — чавканье, прерывистое дыхание, подавленный стон, вырвавшийся из груди Феликса.
Феликс в ответ выгнулся в спине, всем телом устремляясь навстречу. Его руки обвили шею Хёнджина, вцепившись в волосы, в воротник его рубашки, сминая безупречную ткань. Он отвечал с такой же страстью, кусая его нижнюю губу, сливаясь в этом грубом, откровенном поцелуе. В нем была вся накопившаяся ненависть, все безумие погони и вся вульгарная, сладострастная радость победы. Воздух в кабинете наполнился звуками их тяжелого дыхания, скрипом стола под весом Феликса, приглушенными стонами и влажным звуком сливающихся ртов. Маски были сорваны, правила растоптаны. Остались только они — учитель и студент, мужчина и мужчина, огонь и порох — в центре тихого, опустевшего университета, на краю бездны, в которую они наконец рухнули вместе.
Хёнджин оторвался от его губ с резким движением, будто его отбросило током. Он отступил на шаг, его дыхание срывалось на короткие, прерывистые вздохи. Галстук съехал набок, рубашка помялась, а на губах, еще секунду назад сливавшихся с другими, остался влажный, непристойный блеск. Хёнджин был растерян, красив и опасен в своем потрясении.
Феликс, всё ещё сидя на краю стола, лишь часто дышал, грудь вздымалась под расстегнутой рубашкой. Его взгляд был мутным, непонимающим, полным внезапной пустоты. —Почему ты остановился?— выдохнул Феликс, и в его голосе слышалось не просто желание, а почти детская обида.
—Тебе стоит уйти, Феликс, — прохрипел Хёнджин, отводя взгляд в сторону, к стопке не проверенных работ. Его руки сжались в кулаки, но они дрожали — те самые руки, что только что впивались в Феликса, что держали, что владели. Он понимал, что перешел все мыслимые границы. Студент. Его студент. Целовал его. Хотел его. И он ответил. Со всей яростью, что копилась все эти долгие месяцы молчания, когда он ловил на себе его дерзкий взгляд и чувствовал, как что-то темное и запретное шевелится в глубине.
Но Феликс уже играл с огнем, обжигался и лез в самое пламя. Феликс не ушёл, он медленно сполз со стола и одошел вплотную, нарушив последнюю дистанцию, подняв на Хёнджина взгляд — горячий и полный вызова. А затем его рука скользнула вниз, ладонь легла на плотную, явную выпуклость в дорогих брюках учителя. Феликс почувствовал под пальцами горячую твердость и услышал, как у Хёнджина на миг перехватило дыхание.
Маленькими, дрожащими, но настойчивыми пальцами Феликс начал водить по напряженному члену сквозь ткань, сначала неуверенно, потом с возрастающей уверенностью, нащупывая форму, размер, силу. Хёнджин не выдержал. Он запрокинул голову, и из его горла вырвался низкий, сдавленный стон — звук ломающейся воли. Его веки сомкнулись, мышцы шеи напряглись. Он больше не мог притворяться.
Не отрывая от него взгляда, Феликс медленно опустился на колени на прохладный линолеум. Вид свысока был ошеломляющим: могучее тело, подчинившееся желанию, лицо, искаженное борьбой между долгом и похотью. Руки Феликса дрожали, когда он потянулся к ремню. Металлическая пряжка со звоном расстегнулась, затем — пуговица, молния...
Член Хёнджина выпрямился навстречу и Феликс на мгновение замер, осмысливая видение, которое так часто рисовало его в воображение. А потом он поднял глаза и увидел, что Хёнджин смотрит на него. Не с презрением, не со злостью. Его взгляд был темным, глубоким, полным невыносимого напряжения и той самой голой, неприкрытой жажды, о которой Феликс так долго мечтал. Он смотрел на того, кто стоит на коленях, кто добровольно опустился перед ним, и в этом взгляде было все: и власть, и признание, и безумие.
Не отводя глаз, Феликс наклонился вперед. Первое прикосновение горячего языка к чувствительной головке заставило вздрогнуть их обоих. Он облизнул ее, медленно, как будто пробуя на вкус запретный плод, почувствовав солоноватую каплю предсемени. Потом взял в рот, сначала только кончик, лаская языком уздечку, потом все глубже, пытаясь привыкнуть к размеру, заполняющему рот жгучему ощущению. Его щеки втянулись, губы плотно обхватили твердый член.
Хёнджин не выдержал. Его рука вцепилась в светлые волосы Феликса не для того, чтобы оттолкнуть, а чтобы вести, направлять. Он закусил губу, чтобы не закричать, и тихий, хриплый рык вырвался из его груди с каждым новым толчком бедер, каждым движением, погружавшим его глубже в горячую, влажную глубину. Он сдался полностью, отдавшись дикому, первобытному ритму, который рвался из него после месяцев вынужденного спокойствия. Каждое движение было немым криком о том, как он мечтал об этом. Как Хёнджин видел эти губы в своих самых постыдных фантазиях. Как он хотел прижать его к стене, к столу, к любой поверхности и стереть с лица ту самодовольную улыбку, заменив ее гримасой чистого, животного наслаждения.
Ноги Феликса затекли, челюсти свела судорога, но он продолжал, пьянея от власти, которую давало ему это служение, от стонов, которые он вырывал из этого железного человека. И когда Хёнджин, чувствуя приближение предела, резко выскользнул из его рта и поднял Феликса с колен.
Одной рукой Хёнджин крепко обхватил его за талию, притягивая так близко, что Феликс почувствовал всю его мощь и жар, а другой придержал его лицо, снова захватив его в поцелуй. Хёнджин шел на него, заставляя отступать, пока ноги Феликса не наткнулись на стол. Феликс сел на него, раздвинув ноги, и Хёнджин встал между ними, его тело втиснулось в это пространство.
Их рты снова слились в жаркий поцелуй. Звуки были влажными, громкими, неприличными. Хёнджин исследовал его рот с новой яростью, как будто хотел запомнить каждый изгиб, вкусить каждую частичку. Воздух был на исходе, когда он первым оторвался, переключив внимание на шею Феликса. Его губы и язык скользили по шее, кусали и сосали нежную кожу, оставляя темные метки — клеймо желания, которое он так долго подавлял.
Хёнджин навалился на него всем весом, заставляя лечь на прохладную деревянную столешницу, и медленно стал спускаться ниже. Одной рукой он расстегивал одну пуговицу за другой на рубашке Феликса, обнажая плоский, трепещущий живот, чувствительные соски, изящные ключицы. Каждое новое прикосновение его губ, языка, зубов к оголенной коже заставляло Феликса выгибаться, издавать сдавленные, мелодичные стоны. Его тело, такое дерзкое и наглое в своих проявлениях, оказалось невероятно отзывчивым, чувствительным к каждому ласкающему жесту, к каждому влажному следу, который оставлял на нем Хёнджин, наконец-то позволяя себе то, о чем так долго и так тайно мечтал.
Хёнджин сбросил с него рубашку одним резким движением, и ткань бесшумно соскользнула на пол. Феликс сразу же приподнялся, чтобы отплатить той же монетой — его пальцы потянулись к узлу галстука, дрожа от нетерпения. Он уже ухватил шелк, но Хёнджин остановил его руку, обхватив запястье.
—Ты так торопишься, малыш, — сказал Хёнджин и наклонился ближе, его губы почти коснулись уха Феликса. — А не пожалеешь? Ты же понимаешь, в какую игру ввязался?
Феликс, не в силах выносить эту мучительную медлительность, снова потянул за галстук, на этот раз освобождая узел. Он дрожащими, но решительными руками принялся расстегивать пуговицы на белой рубашке Хёнджина, одну за другой, обнажая то, что скрывалось под ней.
И Феликс замер, вдохнув резко и прерывисто.
Тело Хёнджина было произведением искусства, высеченным не для нежных взглядов, а для силы. Широкие, рельефные плечи, каждый мускул был обозначен, каждая вена просвечивала под натянутой кожей — это была анатомия власти, доведенная до совершенства.
Хёнджин позволил ему смотреть, наслаждаясь его немым восхищением. Потом, не дав опомниться, он одной сильной рукой обхватил Феликса за ягодицу и резко притянул к себе, стукая их телами так, что Феликс ахнул. Второй рукой Хёнджин расстегнул и стащил вниз узкие джинсы Феликса, помогая им соскользнуть с бедер, параллельно прижимаясь губами к его шее, кусая кожу так, чтобы завтра остались синяки-напоминания.
—Вот так лучше, — прошептал Хёнджин в его влажную кожу, чувствуя, как Феликс извивается в его руках, как мелкая дрожь пробегает по всему его телу. — Ты так красиво звучишь.
Феликс стонал ему прямо в ухо, короткие, прерывистые звуки, прогибаясь в спине, предлагая себя еще больше. Хёнджин, наконец, сбросил с него все оставшиеся преграды — джинсы и боксеры одним движением, и навалился на него сверху, весом своего тела прижимая к столу. Он ловко поймал обе его руки и прижал их к столешнице по бокам от головы Феликса, в позиции полной уязвимости и подчинения.
—Тише, тише, — шептал Хёнджин, сходя с ума от его стонов, от горячего дыхания на своей коже. — У меня для тебя всё есть. Всё, чего ты так добивался.
Одна его рука отпустила запястье и поползла вниз, по его боку, к внутренней стороне бедра. Феликс затих, его глаза, широко распахнутые, смотрели прямо в глаза Хёнджина. Феликс обнял его за могучие плечи, впиваясь пальцами в мышцы, как в якорь.
И тогда Хёнджин вошел в него одним пальцем. Медленно, но без колебаний. Феликс резко вдохнул, его тело на мгновение напряглось, но он не отводил взгляда.
—Расслабься, малыш, — голос Хёнджина был теперь нежным, почти ласковым, но от этого не менее властным. Он начал двигать пальцем, неглубоко, исследуя, привыкая к тесному, обжигающему теплу внутри. — Ты же хотел этого. Мечтал об этом. Притворялся таким дерзким, а сам дрожишь.
Феликс прикусил губу до боли, пытаясь контролировать дыхание, и начал осторожно, по миллиметру, насаживаться на палец, ища правильный угол, привыкая к новому, растягивающему ощущению. Хёнджин наблюдал за каждой его реакцией.
—Вот так, — Хёнджин похвалил его шепотом, добавляя второй палец, и Феликс выгнулся дугой, зажмурившись, издав длинный, сдавленный стон. — Господи, как ты туго... И как красиво принимаешь. Все эти месяцы ты только и делал, что просил об этом. Своими взглядами. Своими улыбками. Своими фотографиями.
Хёнджин начал работать пальцами глубже, ритмично входя и выходя, растягивая, готовя, слушая музыку его прерывистого дыхания и сдавленных криков.
—Скажи, — потребовал Хёнджин, наклоняясь так, чтобы его губы снова касались уха Феликса, а пальцы внутри него не прекращали своего размеренного движения. — Скажи, чего ты хочешь сейчас. Чего ты ждал все это время.
Феликс, потерянный в море ощущений, мог только выдохнуть, задыхаясь:
—Тебя... Хёнджин... пожалуйста...
—Пожалуйста, что?— настаивал он, ускоряя движения пальцев, нащупывая внутри него ту самую точку, от которой тело Феликса вздрогнуло, как от удара током.
—Пожалуйста... не останавливайся...
Хёнджин усмехнулся, и в этой усмешке было все — и триумф, и нежность, и темная, всепоглощающая страсть, которую он наконец перестал скрывать.
—Не собираюсь, малыш. Я только начал.
Хёнджин медленно вытащил свои пальцы, оставив Феликса пустым и трепещущим от внезапной потери. Феликс увидел, как учитель протягивает руку к верхнему ящику своего же собственного преподавательского стола. Щелчок, шелест — и в его руке оказался полный тюбик прозрачной смазки. Удивленные, расширенные глаза Феликса встретились с его взглядом.
—Что, малыш, думал, я совершенно неподготовлен? — хрипло усмехнулся Хёнджин, и в его улыбке было что-то хищное. —Я всегда готов к экзаменам. Особенно к таким… практическим.
Хёнджин выдавил каплю на ладонь, растирая ее между пальцами, а потом медленно, с тщательностью, обмазал свой напряженный, влажный от предвозбуждения член. Блестящая жидкость легла на темно-красную головку и стекала по толстому, пульсирующему стволу, делая его вид еще более непристойным. Затем он снова нанес смазку на свои пальцы.
Хёнджин снова подвел пальцы ко входу и сразу вошёл двумя пальцами и глубже, увереннее, растягивая его. Феликс вскрикнул — резко, не столько от боли, сколько от шока полноты, и забился на столе, его тело извивалось, не находя покоя. Его пальцы вцепились в край столешницы, сбивая оставшиеся листы на пол. Белые страницы, исписанные теориями Фрейда и Юнга, теперь лежали в беспорядке, затоптанные и забытые.
Почувствовав, что сопротивление уходит, смениваясь податливой, горячей готовностью, Хёнджин вытащил пальцы. Он встал между его раздвинутых ног, взял себя в руку и подвел головку к растянутому, влажному от смазки и его же слюны входу Феликса. Напряжение достигло пика.
—Смотри на меня, — приказал он, и Феликс послушно открыл глаза, полные доверия и невыносимого желания. — Смотри, как я вхожу в тебя.
И Хёнджин вошел. Только головкой. Но этого было достаточно, чтобы Феликс издал длинный, сдавленный, почти звериный вой. Боль и невероятная полнота смешались в один ослепляющий всплеск. Хёнджин тут же наклонился, прижавшись губами к его шее, загоняя в кожу новые синяки, поглощая его крики своим поцелуем.
—Тихо, тихо, все хорошо, — шептал он, в то время как его бедра начали делать крошечные, почти невесомые толчки, входя на миллиметр глубже с каждым разом.
Ноги Феликса обвились вокруг поясницы Хёнджина, притягивая его ближе.
Хёнджин усмехнулся прямо в его кожу. Его толчки стали увереннее, глубже. Каждое движение было медленным. Он ускорился, и Феликс застонал ему прямо в ухо, прерывисто, мелодично, захлебываясь. Хёнджин входил в него все жестче, и стол начал поскрипывать в такт их яростному ритму.
—Каждый твой стон — музыка. Каждый раз, когда ты выгибаешься, принимая меня всю длину… господи, малыш, ты создан для этого. Создан, чтобы быть подо мной. Вот так. Прими все. Всю мою злость, все мое желание, которое ты в себе взрастил.
Хёнджин перестал сдерживаться. Он вцепился в его бедра, и начал трахать его по-настоящему — яростно, безжалостно, с силой, от которой тело Феликса буквально подскакивало на столе, ударяясь о дерево. Каждый толчок был направлен в самую его глубину, выбивая из легких воздух, вытряхивая из головы любые мысли. Феликс кричал, но крики глушились в плече Хёнджина. Он был полностью во власти этого шторма, этого человека, который, наконец, выпустил на волю всего своего внутреннего демона.
—Забудь свое имя, — рычал Хёнджин, его дыхание стало хриплым, пот стекал по его напряженной спине. — Забудь все. Просто чувствуй. Чувствуй, как я заполняю тебя. Как ты мой. Только мой. Скажи это.
—Твой! — выдохнул Феликс, его сознание плыло, тело приближалось к краю. — Я твой! Хёнджин.
—Кончай, — приказал Хёнджин, и его рука скользнула между их тел, обхватывая возбужденный член Феликса. Нескольких резких, грубых движений хватило. Тело Феликса налилось волной оргазма, которое вырвалось из него с громким, надрывным стоном, судороги пронзили его, и он бессильно обмяк на столе, внутренние мышцы судорожно сжимаясь вокруг Хёнджина. Это последнее, тугое сжатие свело с ума и его. С низким рыком, он вогнал себя в самую глубину, замирая, и излился внутрь него — горячим, щедрым, бесконечным потоком, заливая его изнутри, поминая все границы и правила.
Они лежали так еще несколько мгновений — тяжело дыша, в поту, в полном хаосе чувств и комнаты. Тишину нарушало лишь их прерывистое дыхание и тиканье часов на стене. Игра была окончена. Победителя не было. Они оба проиграли и выиграли все одновременно.
Впервые в жизни Феликс почувствовал настоящее наслаждение. Не мимолетную остроту интрижки, не эгоистичный триумф соблазнения, а всепоглощающую, оглушительную полноту. Отдаться — полностью, без остатка — этому мощному, властному мужчине, который взял его на этом чертовом столе, было не унижением, а освобождением. Каждый нерв в его теле все еще пел, дрожал от эха яростных толчков, от жгучей полноты, оставшейся внутри. Он буквально сходил с ума от переизбытка чувств, смесь физической разрядки и эмоционального землетрясения кружила голову.
Хёнджин, тяжело дыша, наконец вышел из него, и Феликс почувствовал пустоту. Он не сразу открыл глаза, слыша лишь звуки движения, шелест ткани. Когда он все же приподнялся, сев на край прохладного стола, в него швырнули его же собственную рубашку, смятую и пахнущую теперь ими обоими.
—Это все, что ты хотел получить, Феликс? — спросил Хёнджин голосом, лишенным всякой теплоты, тем самым ледяным тоном, который сводил Феликса с ума месяцами. Хёнджин даже не смотрел на него, застегивая ремень с резким движением.
Феликс замер. В его разгоряченном сознании медленно проступило осознание: что-то пошло не так. Это была не та послесловие, о котором он мечтал в своих фантазиях.
—Ты о чем?— выдохнул Феликс.
—Прекрасно понимаешь, то, что сейчас было, — сказал Хёнджин, натягивая джинсы. — Если добился своего — можешь идти.
Феликс швырнул свою одежду обратно на пол. Боль и недоумение переплавились в гнев.
—Что за фигня? — его голос задрожал. — Почему ты вдруг так со мной говоришь? Только что было… было все иначе.
Хёнджин наконец повернулся к нему, застегивая рубашку. Его лицо было маской сдержанной, холодной ярости. И в этом взгляде Феликс увидел не страсть, а презрение.
—Потому что ты ведешь себя, как последняя, отчаянная сучка. Думаешь, я не знаю? Знаю. Знаю, как ты гоняешься за каждым, кто попадается на глаза. Твоя тактика проста: поймал взгляд, пофлиртовал, получил то, что хотел — быстрый, горячий секс в укромном уголке — и сбежал, как испуганный таракан. Я же тебе говорил: не играй с огнем. Я — не твой очередной трофей, Феликс. Скорее уж… ты мой очередной просчет.»
Хёнджин резко развернулся, намереваясь выйти, оставив его одного среди хаоса и стыда. Но Феликс спрыгнул со стола, босиком ступив на холодный пол.
—Стой!
Хёнджин обернулся на полуслове, и в его взгляде читалось лишь ожидание очередной пошлой реплики, очередной игры.
—Ты думаешь, я себя за это не ненавижу? — слезы, горячие и соленые, потекли по его щекам, смывая остатки гордости. — Думаешь, я не виню себя каждый день? С тобой… с тобой все было иначе! С того самого дня, как ты вошел в аудиторию, я больше ни на кого не смотрю! Ты мне нравишься. Не как тело. Ты. И я… я люблю тебя. Да, я хочу только твоего внимания, твоего взгляда, твоего… всего! Я никогда ни за кем так не бегал! Никогда!
Он рыдал теперь, трясясь всем телом, стоя перед ним голый, растрепанный и невероятно уязвимый.
Хёнджин резко шагнул к нему и не сказав ни слова, просто взял его лицо в свои еще пахнущие их совместным сексом руки и заткнул его слезы, его признания, его всю эту боль — долгим, глубоким, неожиданно нежным поцелуем.
Феликс замер на миг от шока, а затем ответил со всей силой своего отчаяния и любви, обвивая его шею руками, вцепляясь в рубашку, прижимаясь всем телом, боясь, что это мираж.
Хёнджин оторвался первым, но не отпустил его лицо. Его большие пальцы стирали слезы с его щек.
—Глупый ты, — прошептал Хёнджин, и в его голосе не было уже ни льда, ни горечи. Была лишь усталая, бесконечная нежность и что-то похожее на облегчение. — Совсем глупый мальчишка.
—Я хочу быть твоим, — выдохнул Феликс, прижимаясь лбом к его груди. Его слова были едва слышны, пропитаны слезами и искренностью. — По-настоящему. Я люблю тебя. Мне больше никто не нужен. Только ты.
Хёнджин откинул его голову назад, чтобы снова посмотреть в эти мокрые, сияющие честностью глаза. Он смотрел долго, будто проверяя, ища фальши. И не нашел.
Хёнджин вздохнул, и этот вздох словно снял с его плеч невидимую тяжесть.
—Ты уже мой. Ты стал моим с той самой секунды, как впервые нагло улыбнулся мне, пряча за этой улыбкой весь свой испуг и свое одиночество. Ты мой. И теперь никуда от этого не денешься.
--
3542 слов
тгк: зарисовки фостера.
@fosters_sketches