I want you
Это было неправильно, это было ужасно, это было глупо, это было просто невыносимо. Он был готов поспорить, что такая хрень могла произойти только с ним. Ведь иначе и быть не могло, ведь он вечно попадает в интересные неприятности, а потом ему и самому же приходилось из них как-то выпутываться, но он не видел никаких выходов именно из этого тяжелейшего случая. Эта проблема была похожа на комнату без окон и дверей, а в центре неё был он, растерянный, раздражённый и неизменно охуевающий.
Акутагава Рюноскэ кусает локти от желания оттрахать своего ненавистного напарника, прямо грезит об этом день и ночь. Нет, всё было бы очень смешно, если бы не было так ужасно грустно. Ведь это просто невыносимо.
Каждая миссия. Каждая встреча. Каждый разговор. Каждый взгляд. Да даже каждая мысль о Тигре заканчивалась стояком и последующей агрессивной дрочкой. Он дрочил и ненавидел этого чёртового сексуального мальчишку с его охуенными формами и охеренными глазами, прекрасным маленьким ротиком, которого хотелось затрахать до смерти, пока тот не начнёт умолять прекратить.
И ведь он абсолютно не понимал своей реакции. Вроде бы он ненавидел этого школьника, который и в подмётки ему не годился, но которого так хвалил Дазай. Вот только стоило вспомнить эти изгибы, кошачью грацию и пластику, природную гибкость, и вот он уже думает о том, что его член в этом миленьком ротике будет смотреться просто охуенно. В принципе, каждая мысль об этом подростке предшествовала фантазии с очередной позой из камасутры. Каждая злоебучая мысль.
И ведь он и сам понимал, что это просто безумие. Накаджиме чёртовых шестнадцать, а ему двадцать шесть, и между ними разница в ебучую десятку. Он ещё совсем зелёный школьник, который практически ничего ещё в жизни не повидал, не узнал и так далее. Но эти наивные глаза, эти чудесные аленькие губки, этот прекрасный мальчишка, всё это было выше всякого терпения. И он готов поспорить, что ни у кого нет такого терпения как у него. Потому что он терпит это едва ли не каждый день.
Акутагава понимал, что это почти что чистая педофилия, но не мог ничего с собой поделать. Подросток притягивал его как магнит, тянул к себе и заставлял тонуть в этом желании, в этой похоти. И Рюноскэ слишком поздно понял, что все его мысли заняты этим милым Тигрёнком, от них было некуда бежать, негде было спрятаться. От самого себя не убежишь. Он хотел себе всего Накаджиму Ацуши. Его шикарное тело, доброе и наивное сердце и невинную душу. Он хотел его без остатка, хотел испить эту чашу до дна. Акутагава не заметил, что он не просто хотел Накаджиму, он в него основательно втрескался.
И от этого легче не стало, да и стать, безусловно, не могло никогда.
Было безумно стыдно за то, что он — уже достаточно взрослый парень, молодой мужчина, в конце-то концов, и по уши влюбился в совсем ещё мальчишку. Ещё сильнее было стыдно за свои пошлые фантазии, откровенные сны, которые больше были похожи на какое-то порно, причём временами дешёвое, так как сюжет был так себе. Дрочить на светлый образ Тигрёнка было просто невыносимо, но всё, что только можно было опошлить, он уже давно опошлил, а раскаиваться уже слишком поздно, да и он не особо собирается.
А вообще, нужно было раньше думать, когда после каждого разговора с этим школьником закрывался в туалете и бесстыдно наяривал на его светлый образ. Теперь уже поздно поворачивать назад, он уже купил билет в один конец и успел приехать к месту назначения.
И ведь мальчишка был невиннейшим существом, во всех возможных смыслах. При одном только упоминании в разговорах взрослых какого-либо сексуального подтекста его щёки покрывала нежная краска. И это заставляло умиляться совершенно всех, а Акутагаву больше остальных, но он усердно скрывал это под насмешкой. В такие моменты он не мог отделаться от мысли, что этот мальчик определённо слишком милый и не достоин такого свинского отношения за спиной к себе. Дазай же начинал подтрунивать и подшучивать, остальные тоже что-то говорили, поэтому стыд Ацуши сразу же начинал расти в геометрической прогрессии. Акутагава обычно прекращал этот цирк и успокаивал всех, и взгляд Накаджимы в эти моменты был полон благодарности и непорочной наивности.
Ну, а потом по старой схеме: туалет-рука-оргазм. Причём с каждым разом достичь пика удовольствия было всё сложнее и сложнее, потому что хотелось гораздо больше, чем рука. Хотелось гораздо большего: хотелось смять упругие ягодицы, погладить аппетитные бока, зацеловать каждый миллиметр кожи и отыметь до хрипов, нет, даже сипения, чтобы мальчишка окончательно сорвал голос. Но, к его великому сожалению, этим большим он не располагал, а вызвать платного мальчика желания никогда не возникало и не возникнет. Всегда рождалась мысль: «Либо Тигрёнок, либо рука». Третьего ему было не дано, так как это было для него слишком грязно. Будто бы разносортные фантазии с Накаджимой в главной роли были чистыми, он сам себя не понимал.
В конце концов, у Рюноскэ есть сестра одного с этим парнишкой возраста. К сожалению, эта мысль не помогала остыть, поэтому Гин лишь гадала, почему её брат такой агрессивный и раздражённый, причём абсолютно всегда.
Спермотоксикоз — это, конечно, штука выдуманная, но иначе это состояние не назвать. Это было похоже на какую-то навязчивую мысль трахнуть Накаджиму везде, где только можно, а это, в теории, можно было сделать практически везде.
Но Акутагава никогда не был эгоистом, поэтому ему оставалось лишь выть на луну, фантазировать, дрочить на светлый образ Ацуши и ненавидеть весь мир. Он не мог просто так взять и изнасиловать парнишку, он бы ненавидел тогда бы уже себя до остатка своих дней. Рюноскэ в этих вопросах всегда думал о чувствах других. Он даже не смел и думать унижать чувства Хигучи, но и никогда не отвечал на них, не давал ложных надежд. В определённый момент девушка поняла, что с ним карта совсем никак не ляжет, поэтому и начала искать другой вариант. В конце концов, ей-то семья нужна.
И вот Рюноскэ уже двадцать семь, и он проводит их в одиночестве и пьёт виски в каком-то баре. Да, напиться хотелось и безумно сильно. Хотелось нажраться до состояния невменяемой крякающей свиньи и заснуть прямо за стойкой, он даже с огромным трудом уговорил бармена не выгонять его. Но студент всё же сменил свой гнев на милость и позволил пить клиенту столько, сколько тому потребуется, количества это касалось тоже, в наличии денег он убедился, а о здоровье мужчины он думать не должен, его дело — смешивать и доставлять клиенту у стойки заказ, а не быть нянькой.
Впрочем, Акутагава и сам не думал о своём здоровье, ему просто хотелось напиться хотя бы раз в году, на свой День рождения. Это его День рождения, как хочет так его и проводит, потому что это его личное дело. Он уже совсем взрослый мальчик, может сам о себе позаботиться. В конце концов, он никогда не умел праздновать, тем более, что у него в последний год была не жизнь, а сплошное кошачье мучение, чтоб этот Накаджима жил долго и счастливо.
Целый год этот чертёнок изводил его, сам того не зная, каждым своим движением, каждым своим жестом, каждым своим словом, каждым своим взглядом. И Акутагава целый год хотел это чудо поцеловать, погладить, прижать к себе, заласкать и затрахать до смерти. Это было похоже на одержимость, но Рюноскэ никогда и ни за что бы не стал делать этому малышу больно, думая только о своих низменных инстинктах и желаниях. Даже все сокровища мира не сравнятся с этим бесконечно милым и до глупости наивным Тигрёнком, он не может подорвать доверие парня (которое ему удалось добиться лишь чудом, не иначе) своими никому не нужными чувствами, нет, ни в этой жизни.
Между тем, Акутагава уже выпил две бутылки виски, но был до сих пор недостаточно пьян, не только к своему удивлению, но и изумлению бармена, ведь напиток был достаточно крепким. Недостаточное опьянение немного раздражало, даже вызывало лёгкое бешенство, и это было за пределами разумного, ведь Рюноскэ не пил целый, мать его, год, и его до сих пор не снесло с одной бутылки крепкого виски. Что за херня?!
Мешать алкоголь в его случае было довольно опасно, но он всё же решил пойти в отрыв, пуститься во все тяжкие и заказал ром. Он прекрасно осознавал, что на утро ему будет просто до жути плохо, его будет выворачивать уже сегодня, потому что он однозначно выпьет слишком много, но его всё абсолютно устраивало. Хуже уже не будет, хуй с ним.
Но хуже однозначно стало. На половине бутылки ему позвонил Дазай, и, конечно же, это ведь очевидно, Акутагава сбросил, продолжая в своём гордом одиночестве глушить ром, думая о том, что его жизнь в скором времени окончательно превратиться в Ад. Осаму звонил ему раз шесть и только потом сдался. Но потом, вместо детектива, ему начал названивать Накахара. Своего начальника злить особо не хотелось, но Рюноскэ было уже нечего терять, он сбрасывал каждый звонок, начиная медленно закипать. Сегодня ночь воскресенья, его День Рождения уже прошёл, но как-то это не важно, он имеет полное право отдохнуть и нажраться, что он успешно делает. Тогда какого, мать его, хера ему названивает в два часа ночи ебучий Дазай, треплет нервы своими звонками ёбаный Накахара, и они оба мешают ему спокойно выпить в баре?! Он никого не трогал, не трогает и не собирался трогать, он отказывался от любого общества хотя бы одного человека рядом с собой, так почему ему ещё и Накаджима звонит?!
Стоп, что? Ему звонит Накаджима? Так, всё ясно, Осаму решил выебать ему мозги основательно, что ж, ладно, он уже предостаточно пьян, чтобы на утро всё забыть.
— Акутагава-сан? Это Вы? С Вами всё в порядке? Где Вы? — вопросы посыпались друг за другом, но Рюноскэ ни один из них не понял. Мальчик волновался, часто дышал в трубку и говорил скороговоркой, так что мафиози не понимал ровным счётом нихуя.
— Тигр, — заплетающимся языком начал мужчина, собирая мысли в кучу, но ничего не получалось, — Накаджима, — подросток его не услышал и продолжил что-то лепетать, но после очередного обращения замолчал, — успокойся, пожалуйста, — с другой стороны провода послышался всхлип, и Акутагава оторопел. — Накаджима? Ты чего?
— Дазай-сан сказал, ч-что Вы уже целый час не бер-рёте телеф-фон, — захлёбываясь в слезах, завыл юноша. — Я и-испугался, ч-что с Вами ч-что-то произ-зошло. Почему В-вы не брали т-трубку?
— Потому что у меня вроде как День рождения, и я имею полное право выпить в одиночестве, Чёрт вас всех возьми, — еле-еле шевеля языком, выговорил Рюноскэ. — И не надо плакать, умоляю, малыш... И-ик... — Акутагава удивился, и сам не понимая чему больше: своему необдуманному обращению к Ацуши или начавшейся икоте. Вот, он перебрал, но почему-то ему не особо от осознания этого плохо.
— Акутагава-сан? — Ацуши перестал плакать, удивившись такому к себе обращению, но решительно пропустив мимо ушей. — Сколько Вы уже выпили?
— Ну-у, две бутылки виски и почти бутылку рома, — зачем-то честно сказал Акутагава, отпивая ещё, даже несмотря на икоту. — А что? Тигрёнок волнуется или хочет составить компанию?
Рюноскэ бы сам себе свой поганый язык вырвал, но сейчас он не особо хорошо соображает. Определённо, ром был лишним. Однозначно лишним.
— Акутагава-сан, да Вы жутко пьяны! — возмутился юноша, послышалась возня и скрип. — Где Вы? Я сейчас же Вас заберу!
— Неа, нет, нет! — запротестовал мужчина, зачем-то махая рукой. Блондин всё равно не видел его, но жестикуляция придала мафиози уверенности. — Ни за что, малыш! Даже твоя милейшая светлость не поднимет меня с этого места!
— Н-но!.. — и мальчишка внезапно замолчал. Акутагава не знал ни того, что сейчас происходит на той стороне провода, ни о чём Накаджима думает. Но он понял, что это мысли не особо хорошие и наверняка по типу: «Да кто я ему вообще такой, чтобы его останавливать?»
— Хорошо, Тигрёнок, — Рюноскэ опрокинул в себя последний стакан, со слишком сильным грохотом поставив его обратно на стойку. — Бар «Пино», в районе Канагава.
— П-понял, скоро буду! — Ацуши явно воодушевился, ведь ему позволили помочь. Но, на самом деле, Акутагава бы выпил ещё больше, его бы определённо вырвало, но расстраивать мальчишку не особо хотелось. Раз уж ему так хочется пилить сюда из общежития и оплачивать такси, при этом ещё и нянчиться с ним, то пусть так и делает. Если уж так хочет.
Но мысли снова унеслись не в ту сторону, Акутагава с трудом смог достать чёртову карточку и оплатить ей счёт. Довольный бармен забрал пустую бутылку и стакан, ему не придётся терпеть нагоняй за этого мужчину, который собрался пить до самого утра. А Рюноскэ уже фантазировал, как он прижмёт Ацуши к стенке, страстно целуя его в губы и сминая ягодицы. А взволнованный Ацу в свою очередь будет лишь отвечать, тихо и нетерпеливо постанывая в поцелуй, притягивая Акутагаву ближе к себе за затылок.
И вот, опять, этот паршивец портит ему всё. Вот у него уже стоит, и ведь успокоиться вряд ли удастся. Класс. Круто, что ему ещё сказать? Благо, что в этих штанах не особо видно, что он к кому-то сильно неравнодушен, но это просто пиздец какой-то. И ведь Накаджима, действительно, волновался и беспокоился. Это было слышно по голосу, это было понятно по слезам. Да этот мальчишка его в могилу сведёт. «Умер от влюблённости к ребёнку». Ничего не скажешь, класс. Мори нервно курит в сторонке.
Накаджима влетел в бар и чуть не сбил официантку, когда направился прямо к нему. Напарники с разницей в десятку. Вообще ничего не скажешь. Дазай, гори в Аду, сволочь патлатая.
— Акутагава-сан! — парень сначала обнял его, сжав в крепких дружеских объятиях, но спохватился и обхватил его лицо ладонями, вглядываясь, будто бы у Рюноскэ всё на лице написано. — Пойдёмте домой, ну же, вставайте!..
— Уже встал, — зачем-то ляпнул брюнет, выдохнув, но до сих пор сидя на своём месте. Подросток сначала ничего не понял, ведь мужчина поднялся только минут через пять, едва удержавшись на ногах, но Накаджима успел подхватить его и позволил опереться на себя. С горем пополам они даже дошли до такси, возникли лишь небольшие трудности с посадкой.
А потом до Ацуши внезапно дошло, уже когда они уселись на задние сидения такси и поехали. Акутагава был почти спокоен и упорно смотрел в окно на огни ночной Йокогамы, облокотившись на дверь. Лицо мальчика быстро приняло максимально красный оттенок и спряталось за ладонями. Накаджиме неожиданно стало очень стыдно, но он не смог удержать своё любопытство в узде и мельком бросил взгляд на пах напарника, с трудом различая контур эрегированного достоинства. В салоне машины было темно, но из-за огней на улицах было достаточно светло, поэтому Рюноскэ заметив интерес к себе, повернулся к смущённому парню и ухмыльнулся. Подросток едва ли не отпрыгнул, когда встретился взглядами с Акутагавой. Тот лишь покачал головой, возвращаясь к не менее «интересному» пейзажу за окном.
Всю поездку до дома Рюноскэ они молчали. Накаджима молчал неловко, а вот мафиози молчал в принципе, потому что не видел в этом никакого смысла. Им не о чем разговаривать. А от осознания этого Ацуши становилось ещё более неловко.
Когда они приехали, то мальчишка зачем-то вышел вместе с ним, расплатившись с таксистом. Рюноскэ было всё равно, сестра, кажется, была у подруги или ещё где-то, он не помнил, но точно знал, что дома никого нет. Но до квартиры он бы дополз уже сам.
— Не боишься? — поинтересовался Акутагава, едва ли не упав у лифта, но подросток с готовностью поймал его, помогая зайти в этот треклятый лифт. — Тридцатый.
— Боюсь я или нет, но до дома Вы сами вряд ли дойдёте, — буркнул юноша, нажимая на кнопку. Это был последний этаж, и это значило, что им придётся ехать на самый верх.
Парень неловко стоял рядом, сжав руки в замок перед собой. Он избегал любого контакта со взглядом своего напарника, уткнувшись взглядом в угол. Ему правда было очень неудобно, он ощущал, что не должен был видеть то, что его не касается. У Акутагавы много поводов для возбуждения, и Ацуши имеет право не знать из-за чего у мужчины такая реакция.
Подросток явно не ожидал того, что ему в руки приземлятся ключи от квартиры Рюноскэ. Брюнет лишь стоял, упираясь на стену, и терпеливо ждал, когда мальчишка откроет ему дверь, ведь он сам не в состоянии открыть её самостоятельно, вряд ли ключ в его руках вообще войдёт в скважину.
— Акутагава-сан, — робко позвал юноша, всё же открыв дверь, пусть и пришлось немного повозиться. — С Днём рождения.
Рюноскэ лишь кивнул, вваливаясь в квартиру и падая на кресло в прихожей. Парень понял, что у него нет выхода и тоже вошёл, закрывая за собой дверь. Он не был окончательно уверен, что ему можно здесь находиться, но Акутагава опроверг все его сомнения.
— Здесь четыре спальные комнаты, на двери в мою комнату висит галстук, на двери сестры висит плакат, а остальные две свободны, но быть той девочкой, которая спала в кроватях медведей тебе никто не запрещает, — мужчина, вытянул ноги, откидывая голову на мягкую спинку. — Душ... Кажется, справа по коридору в конце. Туалет должен быть где-то рядом. Кухня открытая и её найти можно с закрытыми глазами, — Накаджима понял, что ему разрешили остаться и начал снимать пальто, выискивая взглядом вешалку. — Что-то ещё, малыш?
— Можно я В-вам помогу? — блондин робко присел перед Акутагавой, снимая с того туфли. Он не знал о чём думал, когда он, всё также сидя перед Рюноскэ, принялся стягивать с мужчины пиджак.
— Чтобы сделать минет не обязательно снимать обувь и пиджак, Тигрёночек, — с трудом выговорил Акутагава, облокотившись на подлокотник и подперев голову пальцем. — Но всё равно спасибо.
Ацуши внезапно залился краской, соперничая со своим ярко-красным пальто. Его совсем, совсем, совсем неправильно поняли, но выглядело всё, реально, двусмысленно. Он сидит на коленях перед возбуждённым Рюноскэ, раздевает его, тем более, что мафиози пьян и не соображает так же хорошо. Накаджима об этом совсем не подумал, нужно было как-то выпутываться из этой невероятно неловкой ситуации.
— П-простите, но Вы всё не так поняли, Акутагава-сан! — подросток активно замахал руками, краснея ещё больше от собственной нелепости. — Я всего лишь хотел помочь снять обувь и пиджак! Не больше!.. — но парнишка резко замолчал, потупя взор. На его лице читалась какая-то особо тяжёлая мыслительная деятельность, и Рюноскэ не стал его отвлекать. — Но... — мальчишка покраснел пуще прежнего, сжав руки в кулачки на коленях, он всё же произнёс. — Если я таким образом смогу Вам помочь, то я готов...
— Забудь, — махнул свободной рукой Акутагава, потирая переносицу. Вот бы ему и это тоже на утро забыть. — Ты не обязан. Тем более, что ты ни разу ни целовался, что уж говорить о первом сексе, так что... И если уж ты и сделаешь это, то я бы не хотел забыть это, и предпочёл бы трезвый ум и память. Так что, прошу прощения, — мужчина начал подниматься, слегка пошатываясь, но перед этим ласково потрепал Тигра по голове, — но мне очень надо отойти, милый.
Младший детектив остался сидеть на полу в прихожей, глазами провожая еле передвигающего ноги напарника. Ему было очень стыдно, он бы никогда не подумал, что попадёт в подобную ситуацию. Он ведь бы с радостью помог, но в чём-то Рюноскэ был прав. Он ещё ни разу не целовался, ни разу не занимался сексом, что уж говорить про минет, и не хотел, чтобы Акутагава всё забыл, только проснувшись. Ацуши никогда бы не захотел чувствовать себя одноразовой игрушкой... Господи, да о чём он вообще думает?! И почему до сих пор сидит на месте?
Квартира, если быть точным, то пентхаус, мафиози была невероятно большая и, безусловно, дорогая, Накаджима пока шёл в поисках свободной комнаты боялся испачкать даже пол, хотя пачкать было и нечем, его ноги были чистыми, пусть и босыми. Он не знал, как называется стиль, в котором выдержана квартира, но он ему очень понравился. Светлые тона, мало темноты, ничего из предметов интерьера не выделялось из общего фона, мягкость и воздушность, всё это прослеживалось везде, будто здесь и вовсе не опасный преступник живёт.
Но Ацуши отвлёкся от интерьера, погрузившись в себя. Он, действительно, был бы очень рад хоть чем-нибудь помочь Акутагаве, даже с любой мелочью. Этот мужчина слишком многое для него делает, несмотря на внешнюю неприязнь. Именно он помог выбрать и подал документы от своего лица в виде выдуманного опекуна в старшую школу, именно он и оплачивал его образование. Именно он всё время прикрывал его спину, не заботясь о своей. Именно он помогал всем, чем только может, пусть и всё время твердил, что «Тигр, ты, конечно, такого не заслуживаешь, но всё же... » Да, Ацуши ничего подобного не заслуживал. Совершенно ничего из того, что ему дал Акутагава, но был безмерно ему благодарен. Именно поэтому он очень заволновался и забеспокоился, когда Дазай позвонил поздно ночью и сказал, что Рюноскэ не берёт трубку, возможно, что-то случилось. Это выбило всю почву из-под ног, он мгновенно проснулся, судорожно набирая выученные наизусть цифры. Он боялся больше всего на свете, что с Акутагавой может что-то случиться. Что-то нехорошее. Но когда мужчина взял трубку, то он мог, наконец, вздохнуть спокойно, с души спал не просто камень, а целая скала. Живой, не совсем здоровый, в стельку пьяный Акутагава позволил довезти себя до дома. И все те обращения заставляли лишь немного краснеть, вызывая в груди какое-то странное тепло и щемящую нежность.
Когда мужчина потрепал его по голове, то Накаджима подумал, что умрёт от подобного счастья на месте. Он даже не знал, откуда такая реакция, но он задержал дыхание, едва ли не потянувшись вслед за ласковой ладонью. Ацуши абсолютно не понимал, почему его тело, его разум так ведут себя рядом с этим мужчиной, с Дазай-саном подобных проблем никогда не возникало. Но когда рядом был Акутагава, то он чувствовал себя одновременно легко и тяжело, чувствовал непреодолимое желание быть гораздо ближе, чем есть, но всё же одёргивал себя. Возможно, это чувство имело какое-то название, но в последнее время Ацуши слишком часто ловил себя на мысли, что не может перестать думать о Рюноскэ. О том, какой этот мужчина заботливый и добрый, пусть и постоянно ворчит на него и говорит, что никогда не признает равного себе, о том, что этот мужчина вечно выпутывает его из передряг, о том, что этот мужчина слишком много для него значит. Накаджима не думает, что смог бы когда-нибудь отказать Акутагаве хоть в чём-либо, даже если это имеет такой жирный сексуальный подтекст. Ацуши хочет, чтобы Рюноскэ знал, как много он значит для него, во многих вопросах, всего лишь простого школьника.
Акутагаве до самокопаний было некогда. Акутагаве было хуёво.
Акутагаву уже начинали мучить проблески интоксикации, но, как говорится, сам заварил кашу, сам её и расхлёбывай. Ещё и эрекция, которая была ну совсем не к месту. Он с трудом смог добраться до своей, кажется своей, кровати, опираясь на стены и едва не разбив какую-то вазу, заказанную, кажется, из Польши. Ему, пока что, не было особо стыдно перед пацаном, но он уже понимал, что сказал слишком много до неприличного грубых вещей. На утро он должен извиниться, если, конечно, вспомнит, откуда эта ходячая заноза в заднице появилась в его доме.
Ему хватило лишь коснуться головой до мягкого матраса, чтобы вырубиться. И эта была единственная ночь за весь год, когда он просто проспал как убитый и не видел ни одного сна. И это было слишком охуенно, проснуться и не чувствовать, что член снова, опять, в очередной, сука, раз стоит. Впрочем, когда он проснулся, то ничего не забылось, хоть голова и раскалывалась на мелкие-мелкие осколки, которые впивались ему в мозг. Ещё и вчерашняя, а, нет, сегодняшняя выпивка попросилась наружу. Ну, что? Отдохнул Рюноскэ? Чувствуешь себя счастливым?
Счастливым он себя бы почувствовал, если бы Накаджима Ацуши признался ему в любви, а сейчас он чувствовал себя отвратительно, так ещё и внутренний голос ехидно твердил: «Ну, ты ведь уже взрослый мальчик, переживёшь». Он-то пережил, но лучший друг — унитаз был однозначно против всего, что в него попадало, пусть у него никто и не спрашивал разрешения блевать в себя. Акутагава думал, что из него вышло всё, что он выпил. Но ошибся, потому что выпил он гораздо больше. Зато он, блять, взрослый.
Тайленол вообще, сука, не помогал, от этого было ещё хреновей. Компресс со льдом хоть как-то хотел облегчить страдания, но его усилий было маловато. Акутагава уже выл от этой боли, благо он выблевал всё, что только можно, а то было бы ещё хуже. Но День рождения, очевидно, удался, хотя лучше, определённо, не стало.
Когда Накаджима проснулся и, зевая, пошёл искать хозяина здешних хором, то было уже десять утра. У него завтра должна была быть контрольная по английскому, но есть вещи и поважнее английского. Хозяин же нашёлся на кухне, воющий и стонущий, с компрессом на голове и тремя пустыми бутылками воды рядом.
— Акутагава-сан, Вам плохо? — обеспокоенно заверещал мальчишка, сразу же окончательно проснувшись, и подбежал к мужчине, беря его за руку. — Что я могу сделать?
— Не волнуйся, Тигр, — привычное сухое обращение неприятно резануло по ушам, и Ацуши едва ли не издал расстроенный вздох. — И прости, пожалуйста, за вчерашнее, я, правда, не специально. И запомни, — мужчина поднял указательный палец, готовясь к наставлению, и Накаджима обратился в слух, — никогда не мешай виски с ромом, либо не пей вообще. Понял?
— Д-да, — парень был готов провалиться под землю из-за интонации. Чёрт, ну почему он прозвучал так разочарованно и негодующе? Да кого он обманывает, он ведь и сам знает, что хотел услышать совсем не это. — Я понял, Акутагава-сан.
— Ты чего расстроился? — немного удивился брюнет, полностью разворачиваясь к блондину. — Прости, я, действительно, не хотел тебя как-то обидеть или что-то ещё...
— Но Вы не обидели меня! — Ацуши удивлялся сам себе, и Рюноскэ видел это, но мальчишку будто прорвало. — Ни капли, ни одно Ваше слово не расстроило меня, когда Вы были пьяны! — на глазах заблестели слёзы, и подросток попытался их сморгнуть, но не вышло. — Но!.. Вы ведь даже не хотели, чтобы я помогал Вам, но я не мог иначе, Вы слишком многое для меня значите! Почему же Вы всё же согласились, Акутагава-сан?! Ответьте, умоляю!
Рюноскэ ошеломлённо застыл. Похмелье либо отошло на второй план, либо испарилось (Господи-боже, пусть будет так). Акутагава не мог понять реакции и причинно-следственной связи, но подросток ждал ответа, вытирая слёзы. И что ему сказать?
«Я согласился, потому что люблю тебя?»
«Я согласился, потому что не смог выдержать твоих слёз?»
«Я согласился, потому что не хотел, чтобы ты расстраивался?»
Что ему нужно ответить? Он совершенно не знает, но от вопроса никуда не деться и не убежать. Акутагава лишь вздохнул, давая волю эмоциям. Взял руки мальчика в свои, нежно сжимая, пытаясь сосредоточиться.
— Я согласился, потому что не смог тебе отказать. И никогда бы не смог, — Рюноскэ смотрел прямо в чарующие аметриновые глаза. Бежать некуда, либо он вскрывает все карты, вынимает все тузы из рукавов, либо же ломает всё. Хотя он сломает всё при любом раскладе, от этого никуда не деться. — Ты тоже слишком много для меня значишь, и мне жутко стыдно, неприятно, что я вечно так ужасно поступаю с тобой. Но это прекрасный... панцирь. Я бы никогда не стал делать тебе больно, не хотел бы хоть как-либо обидеть тебя, — одна рука скользит вверх по локтю, чуть дёргает на себя, прося подойти ближе. И Накаджима подходит. — Возможно, если я сейчас скажу это, то ты никогда меня не простишь, может быть, возненавидишь, но...- мужчина глубоко вздохнул, притягивая Ацуши так близко, что тот едва ли не залез на чужие колени, опираясь на сильные плечи. — Я... — огрубевшая ладонь, гладит румяную щёку. В глазах Накаджимы море восторга, разбавленное щепоткой страха. — Я очень сильно, просто невыносимо люблю тебя.
Ацуши забывает как дышать. У Ацуши земля уехала из-под ног, и если бы не сильные руки мужчины, вовремя подхватившие его, то парень бы упал в ноги своего кумира. Да, Рюноскэ был своеобразным кумиром, у него было то, чего не было у многих людей, он относился к нему совсем иначе. Ацуши пытался ровняться на него, даже не на Дазая или Куникиду, но получалось плохо. И вот сейчас, он едва ли не сидит на коленях Акутагавы, пытаясь осознать, что только что сказал ему мафиози.
Ацуши всего лишь шестнадцать, и он лишь сейчас понял, что всё, что он чувствовал до этого к мужчине перед собой называлось «любовь».
Рюноскэ уже двадцать семь, и он без памяти влюбился в мальчишку, который слишком многое в этом мире не то что не понимает, даже не знает.
Акутагава в странном страхе и ужасе ждёт ответ, ведь реакции юноши он не понимает. Накаджима ошарашенно-счастливо смотрел ему в глаза, затаив дыхание, а щёки приобрели нежный коралловый оттенок. В его глазах было столько детского восторга, бескрайнего недоверия в происходящее, что Акутагава невольно и сам смутился, гладя ровную юношескую спину.
— Акутагава-семпай, — зачарованно шепчет Ацуши, обхватывая ладонями лицо мужчины. Он улыбается так широко, что у Рюноскэ проскакивает циничная мысль: «А у него ебло не треснет?» — как я могу Вас винить в чём-либо, если чувствую то же, что и Вы?
Акутагава лишь облегчённо выдыхает, прижимая этого несносного мальчишку к себе. Он чуть инфаркт не словил, а этот ребёнок смеётся, Господи, что за чудо? И ведь Ацуши, правда, смеётся и сам обнимает за шею, прижимаясь ближе. Они просто обнимаются и молчат, и этого слишком много.
Это совсем не правильно, так быть не должно. Акутагава слишком взрослый для этого мальчишки, но тот, так доверительно прижимается к нему, улыбаясь во все тридцать два, что эта мысль просто исчезает. Интересно, а как Накаджима будет смотреться на этой тумбе?
Ацуши спокоен, пока не чувствует чужой интерес своим бедром. Ему становится как-то неловко, и он немного отодвигается. Мужчина лишь закатывает глаза, раздумывая как же ему выкручиваться.
— Я очень рад тебя видеть, — выдаёт брюнет, всё также держа руки на талии мальчика. — Очень рад.
Подросток лишь нервно смеётся. Ну да, конечно, он видит насколько сильно Акутагава рад, но как он может помочь? Вчера ему сказали забыть об этом, но сейчас он лишь кусает губы и совершенно не знает, что и делать. Он впервые в такой ситуации, его чувства взаимны, и это прекрасно. Но ведь у мужчины мог быть и другой интерес к нему, верно? Акутагава ведь не девственник, как он, и знает в этой сфере гораздо больше.
— Прости, но мне надо ненадолго отойти, — Рюноскэ уже хотел уйти и подрочить в гордом одиночестве, но Накаджима не сдвинулся ни на миллиметр, покрываясь пятнами смущения. — Что-то не так?
— Акутагава-семпай, я могу В-вам помочь? — робко спросил подросток, намекая уже прямо, что он согласен помочь с данной проблемой.
— Я... — Рюноскэ бы с радостью продолжил охуевать от ситуации, но мальчишка залез к нему на колени, прижимаясь ещё ближе и неловко ёрзая по чужому возбуждению. Это заставило мафиози сдавленно застонать.
Нет. Он не может. Он не имеет права пользоваться полным доверием этого наивного и невинного ребёнка таким образом.
— Я не могу... Тигрёнок, я не могу...
Ацуши лишь непонимающе смотрит в серые глаза, расстроенно закусывая губу. Но он очень хочет помочь, хочет, чтобы Акутагава перестал чувствовать жуткую тесноту в домашних штанах, но ему не дают. Почему Акутагава не может? Потому что он ещё слишком маленький для него? Рюноскэ не видит в нём серьёзного партнёра? Или просто боится ответственности?
— Почему? — Накаджима не понимает. Он готов ко всему, он готов помочь... Так почему же?
— Ты... — Рюноскэ отрицательно мотает головой. Нет, не так. — Я не хочу быть эгоистом, — Ацуши вопрошающе смотрит на мужчину, поудобнее усаживаясь на его коленях. — Ты не просто какой-то там мальчишка, которого мне хочется трахнуть 24/7. Ты гораздо больше, и я не хочу, чтобы ты думал, что мои чувства основаны на одном только желании тебя всегда и везде.
— А ты хочешь меня? — дерзко спросил Ацуши, набравшись смелости из воздуха. Он решил идти до конца, а это значит, либо Акутагава его возьмёт, либо Накаджима возьмёт себя сам, то есть будет руководить всем процессом своими руками. — Хочешь трахнуть меня 24/7?
— А... — Акутагава оторопел, собираясь с мыслями. Резкая смена с «Вы» на «ты» несколько выбила из колеи. — Да, хочу, — обречённо выдохнул мужчина, забираясь руками под рубашку юноши. Он ведь собрался вынуть каждый туз из рукава, разве нет? — Одно твоё присутствие — пытка, сплошное мучение для меня. Я хочу тебя так, как никогда не хотел никого. Я хочу поцеловать тебя, заставив задыхаться, хочу зацеловать всего тебя с головы до ног, хочу взять тебя полностью, заставить умолять прекратить. Я хочу тебя 24/7, 365 дней в году и так далее. Но я не могу... — мужчина подтвердил свои слова, убирая руки из-под чужой рубашки, прекращая гладить стройное тело под ней. — И ты не обязан мне помогать с этим. Да, ты виноват, но больше всего виноват я, раз уже давно поимел тебя у себя в голове в разных позах, местах и одежде, и мне безумно стыдно. Прости, ради...
— Если ты так хочешь меня, тогда почему я всё ещё одет, а не стону под тобой? — прерывает изливания мафиози Накаджима, начиная расстёгивать рубашку на себе самостоятельно. — Почему ты никак не поймёшь, что я готов хоть девушкой стать по твоему хотению, если ты будешь любить меня? Нет любви без страсти, хоть есть и страсть без любви, но страсть есть при любых обстоятельствах. Так возьми же меня, Рюноскэ.
Рубашка летит в сторону вместе с самообладанием Рюноскэ. Он терпел ебучий год этого чертёнка, четыре года воздержания, и он отыграется на нём. Акутагава не собирается щадить этого мальчишку, который подписал себе приговор сам. Подписал этой изящной рукой, с которой Акутагава переплетается пальцами, пока, в прямом смысле слова, насилует чужой рот. Это первый поцелуй Ацуши, и он просто ошеломительный. Накаджиме не с чем сравнивать, но он не может передать словами это чувство, но точно знает, что лучше поцелуя у него не было и быть не могло. У Акутагавы тонкие сухие губы, которые отдают лёгкой горчинкой кофе и чем-то ещё, но, кажется, это мятная жвачка. И это так вкусно, что у подростка отказывают тормоза, мозги и координация.
И, как и обещал Акутагава, Накаджима начинает задыхаться, но это настолько приятно, что мальчишка даже не обращает никакого внимания, продолжая пытаться ответить на такой напор и стесняясь своей неопытности. Рюноскэ же без ума от этой самой неопытности, невинности и незнания, что же делать. Парнишка не знает даже куда деть руки, они то сжимают плечи, то спускаются на предплечья, то обнимают за шею, прижимая ближе.
Они целуются до тех пор, пока Ацуши не начинает инстинктивно бить мужчину по груди, в попытке глотнуть хоть капельку кислорода. И когда они отстраняются, то оба дышат так, будто пробежали четыре марафона без остановки. Но Накаджима не может сдержать влюблённой улыбки, пока пытается отдышаться, его всё устраивает. Он сам на это согласился и не жалеет.
Акутагава же продолжает целовать мальчика в шею, слегка покусывает нежную кожу, а руками исследует столь притягательное тело. Ещё не до конца сформированное, немного угловатое, но, несмотря на всё это, шикарное тело подростка. Гладит плечи, бока, грудь и живот, дразня, оттягивает кромку джинсов вместе с бельём и резко отпускает со шлепком. Мальчишка ойкает, потом стыдится своей же реакции, но сталкивается с непониманием: а что ему самому нужно делать? Единственное, что приходит в светлую голову — снять с Рюноскэ ненужную футболку, которая мешает прикоснуться коже к коже, мешает ощутить тело под ней.
И Акутагава останавливается только из-за того, что Ацуши стягивает с него ненужный предмет гардероба, откидывая куда-то в сторону своей рубашки. Но следом продолжает метить плечи подростка, гладя того по спине и вызывая мурашки. Накаджима тихо постанывает, кусая губы. Лицо становится пунцовым, и детектив видит это в отражении холодильника напротив, но его вовлекают в очередной поцелуй, не давая отвлекаться.
Мужчина подхватывает Накаджиму за бёдра, на барном стуле уж слишком неудобно, да и тумба врезается в голую спину. Парень с готовностью обхватывает Акутагаву ногами, обнимая руками за шею и не давая отодвинуться. Он чувствует своё собственное возбуждение, которое неприятно трётся о жёсткую джинсу и тонкую ткань боксеров, но старается не обращать на это внимание. Вплетает руку в цвета воронова крыла волосы, массируя кожу головы. Акутагава переносит место действия в свою спальню, запирая её, если вдруг придёт сестра. Он не выдерживает и прижимает мальчишку к этой двери, поддерживая того за бёдра. Сжимает их, изображает фрикцию, толкаясь вперёд, и Накаджима открыто стонет в поцелуй, отключая мозг. Ему сейчас не нужно думать, ему нужно лишь доставлять и получать удовольствие, и ничего больше.
Мужчина мажет губами по коралловой щеке, дорожкой поцелуев спускаясь к шее. Он уже не думает, что этому школьнику завтра на уроки, он просто кусает, метит и бесконечно целует. Ацуши чувствует, что ему безумно нравится ощущать на себе сильные руки, безумно нравятся эти укусы-поцелуи в шею, плечи и ключицы. Он может только стонать, царапая плечи и спину брюнета короткими ногтями и медленно теряя контроль. Ещё чуть-чуть и он превратится в желе.
Рюноскэ отпускает Накаджиму на пол, обнимая за талию, ведёт дорожку поцелуев от кадыка по яремной впадине к пупку и сталкивается с неприятностью в виде джинсов. Это его немного взбесило, и пуговица чуть не оторвалась, а замок не был сломан, но штаны парня улетели вместе с бельём. Ацуши был весь красный, руки хотели хоть как-то прикрыть наготу, но мужчина перехватил их, впиваясь губами в кадык мальчишки, и зафиксировал над головой, а другой рукой смял упругий зад, удовлетворённо простонав. Ягодицы мальчишки мягкие и упругие как какой-то мячик, мять их одно удовольствие. И Ацуши почему-то нравится ощущать на своей заднице чужие ладони, он лишь сдавленно стонет, закусив губу до крови.
— Малыш, ты знал, что у тебя шикарная задница? — пошло шепчет Рюноскэ, целуя подростка до головокружения. Блондин лишь отрицательно машет головой, хватаясь за чужие плечи, его руки всё же отпустили. Слишком близко, слишком много и ещё не конец. От этой мысли парень начинает дрожать, целуя уже самостоятельно. Он не уверен, что у него получится так же хорошо, но он не намерен просто так стоять.
Изящные руки гладят широкие плечи, руки и оглаживают крепкую грудь. Глаза зачарованно наблюдают, как под кожей перекатываются мышцы. За последние два-три месяца Рюноскэ набрал мышечную массу, и теперь Ацуши мог увидеть тот пресс, спрятанный под рубашкой с плащом, о котором только слухи и ходили. Явные рельефные кубики очерчиваются тонкими пальцами. Рюноскэ позволил рассмотреть себя, но всё равно перехватил руку, жирно намекая на свою большую проблему, и положил себе на пах.
Подросток вспыхивает, второй рукой вцепившись в плечо мужчины. Несмотря на стыд и некий страх, он сжимает чужое достоинство через штаны, но следом рука оказывается в этих штанах. Под домашними штанами нет белья, мальчик лишь сильнее краснеет, но упрямо продолжает, обхватывая ладонью колом стоящий член Акутагавы. Последний лишь тяжело выдыхает, вгрызаясь в чужое плечо и вырывая из груди мальчишки стон, обхватывая возбуждённую плоть подростка своей рукой. Второй прижимает блондина к себе за талию.
Они делают движения вверх-вниз одновременно, в одно друг с другом время потянулись к губам, затягивая в поцелуй. Ацуши становится смелее, его движения стали быстрее, вместе с ним ускоряет темп и Акутагава. Мужчина толкается в чужой рот языком, встречаясь с себе подобным, начиная своеобразный танец, по подбородкам начинает течь смешанная слюна. Они стонут в унисон, прижимаясь ближе друг другу, чувствуя, что оба долго не протянут. Подросток толкается в сильную ладонь, когда как Рюноскэ толкается в нежную и небольшую, но всех всё устраивает. Акутагава большим пальцем давит на головку, размазывая смазку, и Накаджима не замечает, что повторяет движения напарника своей рукой. Поцелуй не прекращается, но в какой-то момент юноша не выдерживает и первым изливается в чужую ладонь, и Акутагава кончает через пару мгновений следом за ним. Они отрываются друг от друга, тяжело дыша.
Подростка бьёт послеоргазменная дрожь. Он хотел, чтобы его взяли, но в итоге вышла обоюдная дрочка. Но его почему-то это тоже устраивает, кто знает, что было бы, если бы Рюноскэ его всё-таки выебал. Он не хочет ни о чём думать, контрольная по английскому его тем более уже не волнует, он лишь лениво гладит бок мужчины свободной рукой, вторая так и остаётся в чужих штанах. Акутагава упирается лбом в угловатое плечо, пытаясь отдышаться.
Он до сих пор не мог поверить, что этот мальчишка спровоцировал его. Нет, жалеть было уже поздно, благо они до кровати так и не дошли. В этом случае зад пацана был бы не только красный, но и синий, и, безусловно, настрадавшийся.
Они облизывают искусанные губы одновременно, всё также чувствуя на них вкус чужих. У Накаджимы на губах горьковатая кофейная мята, а у Акутагавы сладкое топлёное молоко.
— У тебя губы молочные, — лениво говорит мафиози, с радостью бы оказавшись сейчас на мягкой кровати, а не на ногах. — Молоко...
— Если Вы сейчас скажете эту фразу, то я Вас ударю, — мальчишка разнежен не меньше, даже сердится он как-то лениво, прикрыв глаза.
— «Вы»? — издевательски переспрашивает брюнет, поднимая голову и сердито смотря в глаза напротив. — Ты только что спровоцировал меня на петтинг и смеешь обращаться ко мне на «Вы»? Да ты, блять, смеёшься, Ацуши!
Собственное имя из любимых уст вызвало тёплую лавину чувств глубоко в груди. По телу пронеслись приятные мурашки, а на губах сама собой расцвела радостная влюблённая улыбка. Даже ругань была пропущена мимо ушей.
— Я люблю тебя, Рюноскэ, — не в тему говорит Ацуши, потеряв нить разговора. Он легко целует мужчину в губы, щеку и висок, но для этого приходится встать на носочки.
— Я тоже люблю тебя, Ацу-чан, — горячо шепчет Рюноскэ, прижимая мальчика к себе и целуя в макушку. — А теперь вынь руку у меня из штанов и пошли в душ.
— Но!.. — подросток рывком убирает свою руку из чужих штанов, и его тут же подхватывают на руки. — Рюноскэ!..
— Ничего не знаю, я весь вспотел и у меня рука в сперме. Из-за тебя, между прочим, — нагло говорит мафиози, открывая дверь и направляясь в душ со своей ношей.
Подросток лишь рассерженно фыркает, всё же обнимая любимого за шею. И почему Акутагава испортил такой романтичный момент?
Мальчишка произнёс это в слух, вызывая лишь смех Акутагавы.
— У меня большая ванная и душ, куда хочешь, где романтичнее? — Рюноскэ пошло играет бровями, бесстыдно ухмыляясь.
А Ацуши всё равно, ему хочется лишь быть рядом с Рюноскэ, и никуда не уходить.
Источник: https://ficbook.net/readfic/8414308
Автор: https://ficbook.net/authors/2418422