XVII
***
Мишель выбежала из подземелья так быстро, что даже не заметила, как холод ударил в лицо. Когтевранка была без плаща, без перчаток, без шарфа — в легкой форме, которая совсем не подходила для февральского вечера.
Но девушка не почувствовала ни ветра, ни мороза.
Она просто бежала.
Пока не добежала до старого дуба у внутреннего двора. Там стояла скамейка, засыпанная тонким слоем снега.
Мишель опустилась на нее, стиснув плечи руками. Ветер резал кожу, пальцы почти сразу онемели, но внутри пылало так, будто сердце обожглось.
Кирк долго сидела. Очень долго. Снег падал ей на волосы, колени, лицо. Губы стали синими. Дыхание — резким, отрывочным. Слезы высыхали от холода еще до того, как успевали скатиться. Блондинку она заметила только тогда, когда на плече почувствовала чью-то легкую, почти невесомую ладонь.
— Ты замерзнешь, — сказала Полумна спокойно, словно комментировала погоду. — И очень скоро.
Лавгуд наклонилась к Мишель, ее голубые глаза казались слишком внимательными. Кирк хотела сказать, что она в порядке, но губы почти не двигались. Луна просто взяла ее за руку — теплую, мягкую — и повела в замок. Медленно, аккуратно, словно боялась, что Мишель рассыплется на ходу.
— Видишь, — сказала она по дороге, задумчиво, — мороз иногда напоминает о том, что ты еще существуешь. Но нужно быть осторожной. Ибо, если слишком долго игнорировать собственные пальцы, они могут обидеться и больше не возвращаться к тебе.
Мишель даже не улыбнулась — сил не было. Луна провела ее в спальню, принесла горячий чай, стянула снег с волос и пошла только тогда, когда увидела, что Мишель легла.
***
Ближе к полуночи девушке стало плохо.
Сильный жар, голова раскалывалась, в горле ад. Вдох был резким и болезненным. Она едва поднялась с кровати и, закутавшись в одеяло, пошла по коридору, придерживаясь стены. В больничном крыле ее сразу уложили в постель, дали снадобье, померили температуру.
— Сильное переохлаждение, — строго сказала мадам Помфри. — И еще и стресс. Получаешь три дня отдыха.
Мишель только кивнула. Лежала тихая, уставшая.
***
04.02.1997
В полдень пробежала Джинни.
— Мишель! Мише... Господи, ты что, плакала? Ты... ты что здесь делаешь?
Мишель закрыла глаза.
— Я... заболела.
— Она не просто заболела, —отрезала Помфри, проходя мимо. — Она сидела на морозе час. Минимум.
Джинни резко повернулась к Мишель.
— Ты что сделала?
Когтевранка очень тихо сказала:
— Я все испортила, Джинни.
В голосе не было слез. Только пустота. Рыжая замолчала, потому что не знала, как ответить. Она ушла и принесла полную тарелку вкусностей — имбирные печенья, пирожки, кекс. Поставила на тумбочку.
— Ты должна поесть.
– Спасибо... — Мишель посмотрела на нее. Глаза красные, лицо бледное. — Только не говори никому, что я здесь. Пока я... хочу подумать.
Джинни сжала губы и кивнула.
— Хорошо. Никому.
И ушла.
***
Луна появилась бесшумно. Она принесла сборник о магических птицах. Села рядом и начала что-то рассказывать о том, как мороз вызывает особых духов-холодунов, любящих людей с горячими сердцами.
— Но они коварны, — добавила она задумчиво. — Когда человек слишком долго сидит на холоде, они могут проникнуть в мысли и усилить боль.
Мишель впервые за день подняла на нее взгляд.
— Как ты думаешь, почему я сидела там так долго? — тихо.
Лавгуд улыбнулась своей странной, теплой улыбкой.
— Ты не боялась холода. Ты боялась, что было внутри.
Мишель задрожала.
— Когда душевно больно... — она вдохнула, — тяжело замечать боль в теле.
Луна кивнула так, будто ждала именно этих слов. Потом рассказала притчу — странную, запутанную — о маленькой девочке, которая верила, что если не двигаться и не плакать, боль рано или поздно забудется. Но она не забылась. Мишель ничего не ответила — она заснула прямо во время ее слов Блондинка встала и тихо ушла.
***
06.02.1997
Тогда уже закончились занятия, когда тихо в дверях раздался резкий шаг.
Мишель сразу узнала — не ошиблась бы никогда.
Тео.
Она резко зажмурилась и легла, как лежала. Сделала вид, что спит. Не знала, готова ли его видеть. И говорить. Сердце забилось так сильно, что ребра заболели.
Он подошел медленно и остановился у кровати.
Долго молчал.
— Мне жаль, — тихо сказал наконец. — Но когда я хочу поговорить... ты закрываешься.
Мишель едва удержалась, чтобы не вздрогнуть.
Снова пауза.
— Надеюсь... ты скоро поправишься.
Он поправил одеяло у ее плеча и так мягко, так осторожно, что она чуть не расплакалась снова. Когда Нотт уходил, на тумбочке уже лежала плитка шоколада. Мишель открыла глаза только тогда, когда дверь захлопнулась. И теперь ей стало тяжело дышать не из-за болезни.
***
07.02.1997
Мишель уже могла ходить без головокружения. Хотя шаги давались труднее, чем она должна была признавать, но девушка упорно несла себя в Большой зал — ей нужно было вернуться в привычный ритм, будто это могло склеить ее растрескавшееся состояние.
В зале стоял запах горячего омлета, поджаренного хлеба и теплого чая. Девушка села подальше, ближе к краю когтевранского стола, обхватила руками теплую тарелку с овсянкой и прижала пальцы, словно пытаясь согреть ими замерзшую изнутри грудь.
Теодор сидел за слизеринским столом. Она видела его, даже когда не смотрела прямо.
Точнее — особенно когда не смотрела прямо: его сутулая спина, растрепанные после сна волосы, которые он всегда поправляет уже на выходе, руки, скрещенные на столе.
Они не смотрели друг на друга.
Ни разу.
Ее боковое зрение предательски ловило малейшие его движения.
И так же его.
В коридоре они проходили мимо друг друга как чужие.
Мишель слышала его шаги раньше, чем видела — всегда узнавала этот ровный, отработанный ритм, словно он двигался в такт невидимой музыки.
На этот раз Теодор замедлился.
На долю секунды.
И Кирк тоже.
Ее боковое зрение цеплялось за него — за темный шарф, за пальцы, нервно сжимавшие край сумки, за его скользящий мимо нее взгляд.
Никто не проронил ни слова.
На уроках было еще хуже.
Когтевранка поднималась из-за парты, чтобы ответить, и Тео содрогался. Едва заметно, но каждый раз. Словно от ее голоса по его хребту проходил электрический ток, который он пытался скрыть, спрятав руки под стол.
Мишель чувствовала это.
Даже спиной.
Даже не глядя на него. Она сделала вид, что не замечает.
И эта тишина между ними... Она была ни паузой, ни пустотой. Она была живой. Громкой. Страшной.
Это была тишина, которая кричала.
Кричала их несказанными словами. Кричала оскорблением, болью и тем, что они до сих пор не могли решить, как до конца честно быть рядом.
Весь день прошел в таком молчании, и никто не знал, кто первый сломается.
***
Когтевранка собрала книги и хотела выходить из библиотеки, когда заметила его. Теодор стоял под стеной, в полумраке, похудевший, немного бледный. Все еще с синяком.
Девушка шагнула назад, даже не думая, но он успел сказать:
— Мишель. Подожди.
И пока она пыталась бежать обратно в библиотеку, он мягко, осторожно взял ее за руку. Не тянул, просто удержал. Она замерла.
— Пожалуйста... — он сглотнул, — нам нужно поговорить.
Когтевранка стояла как приросшая к полу, но после его слов, после тона... тихого... она едва кивнула.
Тео выдохнул, будто бремя упало с плеч.
Потом тихо, аккуратно забрал у нее учебники.
— Пойдем.
И они ушли в ближайшее тихое место, на тот же балкон, где когда-то все началось.
Холодный вечер сжимал камень стен, но на балконе было тихо — только приглушенное гудение большого зала где-то внизу и нервное дыхание студентов, которые боялись взглянуть друг другу в глаза.
Тео поставил учебники на подоконник, оперся руками о холодный камень и молчал. Девушка стояла в стороне, прижав руки к себе.
— Мишель, — наконец начал он. — Не убегай снова.
Она вздохнула, опустила взгляд.
— Я не убегаю.
— Ты убегаешь всегда, когда я хочу поговорить, — его голос был низким, немного хриплым после тренировок и бессонной ночи. — И сейчас тоже хотела.
Кирк сглотнула.
— Потому что я не знаю... как с тобой говорить после всего.
— Из-за Кассиана? — он бросил это имя так, словно оно было ядом.
— Из-за нас, Тео, — тихо ответила она. — Из-за того, что произошло в спальне. Из-за того, что я... что мы...
Он резко поднял голову.
— Я все это время пытаюсь понять, что между нами происходит, а ты... молчишь. Прячешься. Или от меня, или от себя. Я уже не знаю.
Когтевранка шагнула вперед, но все равно держала дистанцию.
— Я не прячусь. Я... не умею иначе.
— Так скажи прямо. Ты что-то чувствуешь к нему?
— Нет!
Она сказала это довольно громко, что ее тон пронесся эхом в каменных стенах.
— Нет... — повторила уже тише. — К нему — нет. Никогда не чувствовала.
Тео напрягся, но теперь не злобно — внимательно.
— Тогда... почему ты мне не сказала о том письме? Почему молчала столько времени? Почему позволила мне выглядеть... — парень остановил себя. — Ну ты знаешь.
— Я не хотела, чтобы ты себя так чувствовал, — Мишель опять сложила руки, чтобы скрыть их дрожь. — Я просто... испугалась.
— Чего? — его голос был уже не злым, а усталым, надломленным. — Меня?
— Да, — сказала она честно.
Нотт не ожидал этого. Казалось, что воздух между ними загустел.
— Я... тебя испугал? — спросил он гораздо тише.
— Не твоими словами, — она на мгновение закрыла глаза. — А тем, как бы ты отреагировал. Я знала, что ты будешь разъяренным. Подумаешь — что я что-то скрываю. Что... я выбираю кого-нибудь другого.
Парень сжал челюсть.
— Я так и подумал.
— Знаю, — прошептала она.
Слизеринец снова отвернулся к подоконнику, словно собирался стукнуть кулаком по камню, но сдержался. Долго молчал. Потом сказал:
— Ты должна понимать... когда речь идет о тебе, я часто теряю голову. И это не оправдание, просто... объяснение.
Мишель осторожно приблизилась.
— Да, я знаю, — она слегка коснулась рукой его рукава. — И я должна объяснить тоже.
Он не отдернулся, но и не огляделся.
— Хорошо, — сказал тихо. — Объясни.
Мишель тяжело вдохнула .
— Когда я говорю, что испугалась, я не о гневе. Я... никогда не имела с кем-то таких отношений. Таких разговоров. Такой... привязанности. — Слова давались ей тяжело. — Я не знала, как тебе сказать. Как правильно. Я не знала, что делать, если кто-то... интересуется мной.
Тео медленно повернулся.
— Я интересуюсь тобой, — он сказал это прямо, честно, без привычного сарказма. — Очень. И именно поэтому меня грызет каждый пустяк. Письмо, его слова, ты, молчащая и думающая, что я буду кричать... Меня злит, что ты не доверяешь мне достаточно, чтобы сказать все сразу.
— А тебя можно было об этом рассказать? — Кирк горько усмехнулась. — Ты иногда сам убегаешь быстрее меня.
Слизеринец едва приподнял бровь, признавая это.
— Возможно.
Они стояли очень близко. Между ними не было злобы — только напряжение и обнаженная правда.
Мишель прошептала:
— Тео... я тогда выбежала не потому, что не хотела тебя слышать. А потому, что мне было больно, стыдно, и я не знала, как остановить все это. Я думала, ты уже решил, что я виновата.
— Я был злой, — признал он. — И сказал бы что-нибудь глупое. Хорошо, что ты вышла.
Девушка не верила услышанному.
— Хорошо?
— Это лучше, чем если бы я обидел тебя сильнее. Я и так сделал достаточно, чтобы ты сидела под деревом в мороз.
— Я просто... не могла вернуться, — прошептала она. — Мне казалось, что я все испортила.
— Мы оба все испортили, — ответил Теодор. — Только... по-разному.
Мишель облизала пересохшие губы.
— Так что теперь?
Теодор вздохнул и провел рукой по волосам.
— Теперь мы... не будем делать вид, что не видим друг друга, — сказал он твердо. — И поговорим нормально. Без криков. Без побегов.
— И без драк, — добавила она с легкой дрожью.
— Ну... если только не будет очень веской причины, — в его голосе появилась тень улыбки.
Мишель наконец-то улыбнулась тоже.
— Ты дурак.
— Не возражаю, — легко ответил он. — Но ты почему-то постоянно выбираешь говорить со мной. Даже после всего.
— Потому что ты... — она замолчала, не зная, стоит ли говорить.
Но Тео осторожно взял ее ладонь. Без рывка, без права на побег — с просьбой.
— Потому что я что?
Девушка смотрела на их руки, на его пальцы, что принадлежали парню, который разбивает носы другим.
— Потому что ты мне не безразличен, — наконец сказала она. — И это больше меня пугает.
Его дыхание прервалось на секунду.
— Ты тоже, — тихо произнес он. — Именно поэтому я хочу делать все правильно. Хоть раз в жизни.
Между ними стало теплее. Спокойнее. Теперь Мишель не дрожала. Теодор коснулся ее руки немного крепче.
— Хочешь... посидеть еще здесь? Просто посидеть.
Она кивнула.
— Хочу.
Нотт наколдовал какой-то плед, Мишель опустилась и села, а он — возле нее.
Они долго сидели в тишине. Без криков. Без ужаса.
Просто рядом.