НАГЛЫЙ

Его горячие ладони накрывали её руки, держащиеся за стол; опыляющее дыхание касалось её волос на затылке…

— Люба, тесто раскатай, — прозвучавший голос резко оборвал воспоминания, стерев с лица учительницы счастливую и туповатую улыбку.

— А? Да, сейчас-сейчас, — забормотала Люба, взяв старую деревянную скалку в руки, испачканные в муке. Держа скалку за ручку цилиндрической формы, она невольно вспомнила, как вчера вечером в своем кабинете стоя на коленях перед своим учеником, держала в руках то, чего не должна была держать и не должна была так жадно сосать… От вновь неожиданно нахлынувшего как цунами воспоминания, дыхание сбилось, а щёки покраснели. Люба остервенело стала раскатывать в кружочки заготовки для пельменей, которые нарезала мама из вытянутого в «колбаску» куска теста. От резких толчков скалкой по тесту, старенький стол, поверхность которого была усеяна мукой, стал издавать ритмичный скрип, который сразу же напомнил Любе скрип её учительского стола, расшатавшийся вчера до такой степени, что степлер и стакан с ручками полетели на пол. Молодая учительница резко перестала катать тесто, в порыве стыда прижав ладонь ко лбу, оставив на нем белый отпечаток своей руки.

— Люба, с тобой все в порядке? — наклонившись к дочери, спросила женщина. Любовь подняла взгляд на маму, которая ей сразу же напомнила Ирину Геннадьевну, маму Ромы. Боже, какой стыд!

— Влюбилась, что ли? — хихикнула сестренка, сидевшая рядом, высоко задрав ноги. Люба вздрогнула и испугавшись, слишком резко ответила «Нет». — Ой, а кто он? — продолжила сестричка, оторвавшись от телефона, который тот час стал оповещать о новых сообщениях в WhatsApp.

— Нет никого, не сочиняй, — сдвинув брови, пробурчала Люба, с ужасом понимая, что «любовничек» является ровесником младшей сестры.

— Девочки, давайте, помогайте, быстрее закончим, — сказала мама, доставая из белого холодильника миску с фаршем. — Люба, это правда? — спросила мама, попутно захлопнув дверцу холодильника, в котором сразу же звякнули склянки. — У тебя появился кто-то? Какая хорошая новость! Давно надо было тебя переодеть!

Люба, желая провалиться под землю, резко встала и сняв с себя ситцевый фартучек с принтом огромных подсолнухов, обратилась к своей маленькой семье:
— У меня никого нет. И я лучше поеду к себе, а то что-то голова заболела. Да и завтра у меня рабочий день к тому же, — затараторила она, моя руки в раковине, встав спиной к маме и сестре, что ненадолго прятало её подозрительный румянец и «загоревшиеся» глаза, которые, видимо, поджег своим пламенем Рома.

— А как же пельмени? — расстроилась Зинаида Витальевна, разочарованно взглянув на заготовки.

— Ничего, в другой раз поем, — отмахнулась Люба рукой, разбрызгав капли воды.

— Совсем исхудала ты, — причитала мать, критически разглядывая старшую дочь, которую она всегда ставила в пример для подражания для младшей дочери, что была более ветреной и легкомысленной, по мнению женщины.

— Оставь в морозилке, я в воскресенье заеду и обязательно поем, мамуль, — улыбнулась Люба маме.

— Это настолько запретная любовь, что ты скрываешь его от нас? Он что, женатик? — не унималась младшая Константинова, которая была достаточно прямолинейным человеком и говорила всегда то, что думает.

— Люда! — одернула неугомонную дочь Зинаида, а затем отошла к духовке взять широкий противень, чтобы складывать в него налепленные пельмешки.

Как только мать отвернулась, Людочка сделала знак «я слежу за тобой» — поднесла указательный и средний пальцы к своим глазам, а затем указала на старшую сестру, при этом повторив маневр два раза. Люба пожала плечами, а Люда провела пальцем по шее, постучав длинным ноготочком чуть выше ключицы. Люба знала, что именно там есть засос, который теперь заметила младшая сестра. Быстро поправив воротник, молодая учительница чмокнула маму и сестру в щеки, и выбежала в подъезд, на ходу просовывая руки в куртку.
  Муки совести нещадно грызли её сознание, заполненное яркими картинками вчерашнего сладкого греха, пульсирующего в голове одним именем — Рома. Любе казалось, что всё вокруг, весь мир знает о её некрасивом поступке и смотрят на неё с осуждением, бросая косые взгляды. Это чувство не покидало её и в автобусе. Казалось, все смотрят на неё, удивляясь тому, как она могла так поступить? Не находя себе оправдания, которое облегчило бы страдание, Люба прижалась лбом к холодному окну транспорта. За окошком мельтешили витрины магазинов, облачившихся в зимний декор, везде висели наклейки в форме елочных шариков, гласящих о скидке «-20%» и даже выше. Но даже это не радовало. Оторвавшись от стекла, которое стало потеть от частого дыхания, девушка заметила на нем белый след от муки. Чертыхнувшись, Любовь стала вытирать лоб. Так вот откуда косые взгляды прохожих!

В пустой квартире, которая досталась ей по наследству от любимой бабушки, совесть давила ещё сильней, чуть не напомнив о старой привычке — грызть ногти. Убежав утром к маме, учительница надеялась забыть о прожитом грехе, но сестрица слишком близко подползала к тайне. Женатик, решила та? И что было бы лучше, женатик или все-таки школьник, являющийся её учеником? Какое зло меньше? Что делать дальше? Ответ был очевиден: оборвать всё на корню! Не позволять этому повториться вновь! Да! И тут слёзы хлынули из глаз. Стыд ещё больше давил: она плачет не потому что раскаивается за содеянное, а потому что нельзя будет это повторять вновь! Но что она скажет ему? Если завести шарманку про возраст, про то что она его учительница, то он и слушать этого не станет! Он пообещает никому не говорить и начнет уговаривать продолжать в том же духе, причём она догадывается, какими методами ученик начнет уговаривать. Тогда нужно действовать резче. Сказать что‐то, что сломит его чувства. Да, так и быть. Встав перед зеркалом, она, похожая ни то на панду, ни то на енота, размазала по щекам растекшуюся тушь и начала репетировать слова. Обрывалась на полуслове, громко хлюпала носом, шепча ругательства в свой адрес, а затем возобновляла речь, до тех пор, пока не сказала без единой задоринки.

***

По четвергам в расписании Любы был 11-й «А». Пережив ещё один страх, она подняла взгляд чёрных глаз на учеников: Маша с Таней о чем-то тараторят; Оля мажет губы блеском, глядя в зеркало под партой и думая, что её никто не видит; одинокий Саша как всегда что‐то царапает на парте; Вова Крылов, сложив руки на парте, смотрит на учительницу; Базавой, сидящий за девочками, дёргает волосы Кожевниковой, та поворачивается и стукает его по голове учебником по геометрии, но попадает лишь по руке парня; Ефимова, сидящая с Кожевниковой за одной партой, вздыхает и бросает тоскливый взгляд на Волков… Волков, заметив взгляд Любы Александровны на себе, едва заметно отрицательно качнул головой. Он понял, что она оценивает ситуацию, взволнованно «ломая» пальцы, поэтому дал знак, что он не говорил. Поймав ЕГО взгляд, она сразу краснеет, отворачивается и натыкается бедром на учительский стол. Со стола летит долбанный степлер. Дрожащей рукой она его поднимает и бросает мимолетный взгляд на Рому, тот криво улыбнулся, говоря глазами «я тоже помню». Психанув, Люба открывает ящичек стола и кидает степлер туда, вместе с выпавшими скрепками.
  «Он никому ничего не сказал, и это радует!» — думала она, глубоко вдыхая. Но все равно находиться с ним в одном помещении после произошедшего, было тяжелым испытанием. Однако, парень вел себя тихо, как никогда раньше: не копался в телефоне, не дерзил и не бросал неоднозначных фраз.

— У Вас все в порядке? — поинтересовался Вова Крылов, обращаясь к учительнице. Та вздрогнула и, взглянув на часы, тиканье которых почему‐то стало раздражать, поняла, что урок идёт уже десять минут, а она все ещё стоит как истукан и смотрит в одну точку: на осуждающий взгляд Фуко, портрет которого висел между двумя окнами. Волков бросил гневный взгляд на Крылова.

— Спасибо. Все в порядке. Думаю, задам пару вопросов и перейдем к изучению «Тетраэдра».

Кое‐как собравшись с мыслями, она запоздало начала урок, призвав расшумевшийся класс к тишине.

Со звонком старшеклассники, обмениваясь шутками, собирали сумки и выходили из класса. Роман даже не стал задерживаться, как делал это обычно, а вышел со всеми.

Но, спустя три урока, вновь опоздав на пятнадцать минут, он отворил дверь её кабинета и почти бегом дойдя до учительницы, резко заключил её в объятья, отрывая её ножки, облаченные в изящные черные туфли на высоких каблуках, от старенького паркетного пола. Он заткнул рот поцелуем, прежде, чем она успела продемонстрировать свою позицию, шаткую, как и этот чёртов стол, который скрипел чуть что.
  Старшеклассник целовал желанные губы, о которых не переставал мечтать ни днем, ни ночью. Поставив её на пол, словно фарфоровую куколку, он все ещё держал свои большие ладони на её талии, прижимая девушку к себе. Прошло минут пять, когда он понял, что что‐то не так. Он целует её, обнимает, щепчет о любви, а она холодна с ним, как ветер за окном, что заставляет прохожих идти быстрее. Оторвавшись от её губ, он заглянул в ей глаза своими расширенными зрачками. В его все ещё возбужденном взгляде был вопрос.

— Закончил? — холодно спросила она, вытирая губы тыльной стороной ладони.

— Что не так? — серьёзно спросил он, чувствуя, как сердце сжимает предчувствие плохого. Это чувство холодным ветерком соскальзывает с её голоса, и проникает в его кожу, леденя все внутренности, заставляя сжиматься, глупо и неосознанно веря, что это сохранит кусочек тепла, не даст ему ускользнуть или остыть.

— А что не так? — улыбнулась она, но при этом не став теплее ни на грамм. — Ты хотел меня, я хотела тебя. Так? Мы получили друг друга. Так? Так зачем сейчас эти щенячьи нежности? Что ты слюнявишь меня?

— Но разве на этом всё? — не верил он ни своим ушам, слышащим это, ни глазам, видящим ее такой. — Я люблю тебя…

Она ухмыльнулась и, отстранившись от него, сжала в руках свои очки, чтобы не было видно дрожи пальцев, что так хотели коснуться его лица и скользнуть к волосам, чтобы ощутить их на ощупь, такие прохладные, с улицы. Как же трудно было бездействовать, когда она была в его руках, под властью его губ, плененная его парфюмом и стройным телом, которое так хотелось потрогать, исследовать губами и чувствовать, как он сходит с ума от её ласк, и утопать в том чувстве, которое рождается где‐то внизу живота, когда он трогает её.

— Ро-о-ом, — наигранно хихикнула она, хотя, быть может, это был нервный смешок. — Какая любовь? Я тебя умоляю! Это был тупо секс. Мне хотелось молоденького мальчика, и я тебя трахнула. Всё! Нечего обсуждать!

— Ты не такая, — качнул он головой. — Не корчи сейчас из себя ту, кем не являешься! Ты стеснялась вчера меня, девственника. Трахнуть она хотела… Это я хотел тебя трахнуть с самого сентября, а ты боялась да отталкивала! Потому что для тебя это не раз плюнуть.

— Кто ты такой, чтобы говорить о том, кто я? Ты не знаешь меня. Я играла. И ты купился. Но не в этом суть. Просто всё кончено. То есть ничего не было начато, просто секс.

— Нет! Не верю, — упрямо покачал он головой. — Ты что‐то чувствуешь ко мне, я тебе нравлюсь.

— Я не несу ответственность за твои неоправданные ожидания, — фыркнула она, еле сдерживая свои настоящие чувства. С каждым своим словом она ударяла по своему сердцу, которое с треском надламливалось внутри, и осколками незримо ранила душу; незримые осколки не так просто будет извлечь, и она понимала, и от этого становилось ещё горше.
— Мне было без разницы: ты это будешь, или другой. Мне просто захотелось молоденького мальчика, вроде тебя.

— Тогда просто скажи мне это в лицо. Скажи, что я тебе безразличен! — крикнул он, теряя спокойствие. Он шёл сюда с другими чувствами, с другими мечтами. К такому он не был готов. И ладно, если бы она начала под давлением своей совести нести чушь про возраст, про их положения, но то что говорила она, отравляло все надежды.

— Ты мне безразличен. Я не люблю тебя и ты мне не нравишься, — очень просто, как показалось ему, слетело с её языка. Он не знал, что она репетировала эти слова несколько часов, и смогла сказать их, лишь представив Фуко.

Каждая буква сказанных слов долетала до него по отдельности, а когда пазл сложился, он словно получив удар, отшатнулся назад.

— Значит так? — прохрипел подросток надломленным голосом. Ей сразу же захотелось кинуться ему на шею, и сказать, что это не правда. Но она продолжала молчать, уверяя себя в том, что так будет правильней.

— Да, так, — пожала она плечами. Тараканы в голове разбежались на два лагеря: одни просили его не верить и обнять, вторые голосили, чтобы он быстрее поверил и ушёл, чтобы разреветься в гордом одиночестве, ибо соленую влагу было всё сложней удержать и от этого она порождала давящий ком в горле. Паренек, сканируя её взглядом, резко переменился в лице.

— Любовь Александровна, мы можем сегодня не заниматься? У меня дела, завтра я зайду, оk? — спросил он, подхватывая лямку рюкзака.

— Да, конечно, — приняла она правила игры.

Парень ушёл, напоследок громко хлопнув дверью так, что задребезжало стекло. А она, заикаясь и спотыкаясь, еле дошла до своего стула, и плюхнувшись, дала волю слезам.