НАГЛЫЙ

В темном помещении актового зала, откуда вынесли все сиденья, натянутые красной тканью, мерцали разноцветные огни, окрашивающие лица присутствующих то в красный, то в зеленый, то в голубой, то в жёлтый цвет; крутящийся шар, сверху покрытый мелкими квадратиками из зеркального материала, которые отражали свет в разных направлениях, создавал в помещении тысячи солнечных зайчиков разного цвета, бегущих по стенам, потолку и полу. Гремела музыка, и сердце билось в ритм, где-то в горле. Подростки, одетые ещё больше не по-школьному, чем когда‐либо, «колбасились» под музыку, разделившись на несколько групп. Любовь Александровна участвовала на этом празднике зимы, как старшая, как человек, который присматривает за учениками. Но что‐то в поведении школьников говорило о том, что они успели напиться за школьными воротами и пронесли алкоголь в себе. Молодая учительница тоже позволила себе одеться менее официально и не строго. На её платье был глубоковатый вырез, обножающий ложбинку грудей, а подол короче обычного; лицо украшал макияж в стиле «смоки айс». Этими глазками она частенько поглядывала на компанию из 11-го «А», где стояло человек 6-7. Громче всех смеялся Базавой, стараясь привлечь внимание Иры. Та просто стояла рядом с подругой — Олесей. А Олеся висла на локте Ромы. Рома, слегка пошатываясь, выдернул руку из захвата Олеси и отстранился от компании, направившись к выходу из зала. Легкой, непринуждённой походкой на своих высоких каблуках, Люба направилась за Романом, который явно шёл в сторону мужского туалета, рядом с раздевалкой, перед спортивным залом. Из актового зала доносилось хорное исполнение «оп-па гангнам стайл», от чего Любовь скривила лицо так, словно лимон надкусила.

— Отлично выглядите, — еле успев подобрать слюну, выговорил физрук.

— Спасибо, Аркадий Иванович, — на ходу ответила она, даже не притормозив, чтобы удостоить хотя бы взглядом этого мужичка, лет тридцати пяти. В целом тридцать пять не так уж и много, тем более для мужчины. Но Аркадий Иванович выглядел гораздо старше: на темечке наметилась лысинка, далеко не атлетическая фигура физрука обросла животиком пивного происхождения, вид имел помятый и не помытый, да еще и пьяный.

— Что вы, для Вас просто Аркадий, Любочка!

Люба же, не замечая ни Аркадия, ни Вову Крылова, который вроде что‐то хотел сказать, спустилась вниз.

Роман не замечал за собой «хвоста», и, зажав губами сигарету, искал в кармане зажигалку.

— Не привычка курить делает человека взрослым, а собственное осознание того, что это вредно, — сказала она, боясь быть неуслышанной из‐за громкой музыки. С другой стороны, именно благодаря звучавшему хиту, в туалете было пусто, так как все горели желанием попрыгать «как лошадка», при этом сложа ручки запястьем к запястью. Повернувшись он увидел её — такую красивую, сексуальную, привлекательную.

— Я пока ещё не осознал, и желаю оставаться в неведении, — хмыкнул он, чиркнув зажигалкой.
— С чего вдруг такая забота? — спросил он, прислонившись лопатками к стене, так как не был уверен в своих ногах.

— Что с тобой происходит? — Я в полном порядке. И да «С новым годом» ВАС! А теперь простите, я хочу пописать!

Хотелось прижать его к себе, сказать, что она точно также скучает и тоскует, но она лишь молча поворачивается и идет туда, откуда уже гремит «I'm an Albatraoz».

***

О том, что она забыла купить новогодние подарки маме и сестре, Любовь вспоминает лишь утром 31 декабря, когда её ждут в родительском доме. Забежав наспех в магазины и купив маме духи, а сестре кофточку, она поехала отмечать новый год. С трудом дождавшись поздравления президента по телевизору и «хлопок» шампанского в полночь, Люба повалилась на свою кровать, нижний ярус двухэтажной кровати. В комнату сразу влетела сестренка и, забравшись на второй ярус, свесила голову вниз, к старшей сестре, на ходу играя своими волосами, которые свисали как водопад.

— Че, всё так хреново? — уточнила младшая Александровна.

— В смысле? — не поняла Люба. — Да ты чуть не плакала за столом! — фыркнула Люда.

— Лю-ю-юд! Ты все-таки выпила шампанское, пока мама была на кухне? — учуяла старшая.

— Я чувствую, что тебя грызет грешок посерьезнее, чем мой, — хихикнула Люда, чуть не грохнувшись со второго этажа. От долгого положения головою вниз слегка подташнивало, и Люда легла головой на подушку.

— Я стараюсь избегать этого грешка, — хныкнула Люба, сжав подушку.

— А он?

Люба сделала вид, что уже заснула, Люда сделала вид, что поверила и чмокнув сестру, пошла глотнуть ещё шампусика, пока мама гремит на кухне посудой.