Эстет.

В этот момент она всё так же сидела, сжавшись в комок на кровати, упираясь руками в голову и закрывая уши, словно пытаясь физически отгородиться от оглушительной ярости стихии. Лишь бы не слышать грозу, не чувствовать, как каждый раскат сотрясает не только ветхий дом, но и ее собственную душу. Глаза беспорядочно бегали по комнате, отражая пляшущие тени и зловещие вспышки молний, словно в заколдованном зеркале. Затем, словно повинуясь внезапному, непреодолимому порыву, они остановились на Николае. Впервые за последнее время, за все часы, полные страха и неопределенности, она поддалась эмоциям, бурлящим в ней, как кипящая лава. И, подбежав к нему, словно ведомая невидимой силой, захватила его в объятья со спины. Ее руки крепко, отчаянно обвили его талию, словно пытаясь удержать его, а вместе с ним и себя, от падения в бездну отчаяния. И тут ее прорвало. Не сдерживая себя более, она начала плакать навзрыд, сотрясаясь всем телом. Рыдания, полные страха перед будущим, отчаяния от потери и облегчения от осознания того, что она не одна в этом кошмаре, вырывались из ее груди, как крик раненой птицы. Горячие слезы мочили его спину сквозь влажную, промозглую одежду, словно клеймо ее беспомощности.
Николай замер, ошеломленный внезапным и столь сильным проявлением чувств. Он чувствовал, как ее дрожащее, хрупкое тело прижимается к нему, и слышал ее безутешные рыдания, заглушаемые яростными раскатами грома, звучащими, как похоронный марш их надеждам. Он осторожно развернулся, стараясь не напугать ее еще больше, и бережно обхватил ее руками, прижимая к себе.
— Ну, ну — шептал он, как заклинание, прижимая ее к себе. — Все хорошо. Я здесь. Все будет хорошо. Я не позволю ничему плохому случиться.
Он чувствовал, как она цепляется за него, как утопающий за спасательный круг, и понимал, что сейчас он — ее единственная опора. Он не знал, что сказать, какие слова подобрать, чтобы успокоить ее и унять ее боль. Просто обнимал ее крепко, позволяя ей выплакаться, чувствуя себя одновременно и беспомощным перед бурей ее эмоций, и полным решимости защитить ее от всех бед, даже если придется отдать за это собственную жизнь. В этот момент он ощутил не только жалость и сочувствие к ней, но и что-то гораздо большее, что-то теплое и глубокое, проникающее в самое сердце и заполняющее его неведомой прежде нежностью. В ее объятьях, посреди этого разрушенного дома, во время бушующей бури, между ними возникла связь, более сильная, чем они могли себе представить, связь, сотканная из страха, отчаяния и зарождающейся надежды.
Он медленно и бережно проводил её до кровати, ощущая, как она вся дрожит мелкой дрожью, словно осенний лист на ветру. Осторожно уложил её на провисшие, скрипучие пружины, стараясь не причинить ей еще большего дискомфорта в ее и без того тяжелом состоянии. Сам сел рядом, на самый край кровати, опасаясь даже малейшим движением нарушить хрупкое равновесие ее души, положив руку ей на плечо. Большой палец начал медленно, успокаивающе гладить ее плечо, словно пытаясь выгладить ее тревоги и страхи.
— Тише, тише — повторял он тихо, как будто боясь нарушить хрупкую тишину комнаты, которая казалась крошечным оазисом спокойствия посреди бушующей бури, а может быть, лишь иллюзией такового. Он молчал несколько мгновений, давая ей возможность немного успокоиться, выдохнуть свою боль. Затем, мягко и нежно, он произнес, стараясь подобрать самые нужные, самые успокаивающие слова:
— Ты можешь рассказать мне всё. Что случилось? Почему ты плачешь? Я ведь не знаю, что тебя так напугало, что вызвало эту бурю. Гроза? Или... или что-то еще, о чем ты молчишь?
Он замолчал, ожидая ответа, готовый выслушать ее, что бы она ни сказала. Он видел, как она лежит, закрыв глаза, и как по ее щекам все еще катятся горькие слезы, словно жемчужины, упавшие с порванной нити.
— Я выслушаю тебя. Что бы это ни было — добавил он тихо и искренне. — Я здесь, чтобы помочь. Чтобы разделить твою ношу. Расскажи мне. Позволь мне понять.
Ей стало плохо. Голова начала кружиться, словно она плыла в мутном омуте. Разум словно заволокло густым, липким туманом, не давая ясно мыслить.
В ушах зазвенело, словно колокол, предвещающий беду. Она резко вскинула руку, будто отталкивая его слова, его прикосновение, его попытку проникнуть в ее внутренний мир.
— Нет — выдохнула она, голос дрожал, словно осенний лист на ветру. — Нет... Не сейчас. Еще не готова. Не могу.
Затем, после мучительной, тягучей паузы, она добавила сдавленным, полным боли голосом.
— Я... я просто боюсь. Боюсь ответственности, которая лежит на моих плечах. Сейчас всё зависит от меня... От того, сможем ли мы выбраться из этого проклятого леса. Я ведь на много лучше умею выживать в лесу, чем ты, Николай. Если я допущу ошибку... Если сделаю неверный шаг...
Ее голос оборвался, задушенный слезами и страхом. Она глубоко вздохнула, пытаясь собрать волю в кулак и хоть немного взять себя в руки.
— Прости — прошептала она виновато, как будто это она была виновата в их нынешнем положении. — Прости меня. Я... я просто устала. Слишком устала, чтобы бороться.
Она отвернулась на другой бок, спиной к нему, словно воздвигая между ними невидимую стену, и тихо, почти неслышно, произнесла:
— Завтра... Завтра мы поговорим. Если вообще будет завтра.
Он чувствовал, как между ними нарастает стена отчуждения, холодная и непробиваемая. Ему хотелось сказать что-то, что могло бы ее утешить, вселить надежду, но он понимал, что сейчас любые слова, даже самые искренние, будут только хуже. Она нуждалась в отдыхе, в тишине, и, возможно, в одиночестве, чтобы собраться с силами и пережить этот тяжелый момент. Он оставил руку на ее плече еще на несколько мучительных мгновений, словно пытаясь передать ей свою поддержку без слов, затем медленно, с тяжелым сердцем, убрал ее и встал с кровати. В комнате воцарилась тишина, прерываемая лишь завыванием ветра и тихим всхлипыванием, доносившимся из-под одеяла. Он знал, что эта ночь будет долгой и трудной для них обоих. В её голове, словно в потревоженном улье, крутились навязчивые мысли. Вдруг он что-то сделал не то? Возможно, его слова или действия обидели ее, задели какие-то глубоко спрятанные струны ее души. Или, что еще хуже, он просто разочаровался в ней, решил, что положился не на того человека, что она не оправдала его надежд. Девушка же, как бы не хотела помочь, сейчас была не в состоянии это сделать. Не потому, что не желала, а потому, что это было физически невозможно. Ее организм был истощен, обезвожен, а душевные силы на пределе. Она понимала, что сейчас от нее зависит многое, но чувствовала, как бессилие сковывает ее по рукам и ногам. Николай, наблюдая за ее беспокойным сном, чувствовал тяжелый груз вины. Он понимал, что в первую очередь, это всё из-за него. Поэтому ему надо было сделать всё, чтобы ей было комфортно, чтобы хоть немного облегчить ее страдания.
Ночью он не сомкнул глаз. Слушал, как бушует стихия за стенами ветхого дома, и думал о том, как помочь Виктории. Как только дождь стал стихать, а потом и вовсе прекратился, он, не раздумывая, вышел в лес. Оставив Викторию спящей, он отправился на поиски пропитания, зная, что ей нужны силы для дальнейшего пути. Пробираясь сквозь мокрые заросли, он старался не шуметь, чтобы не разбудить ее. Интуиция подсказывала ему, куда идти. И вскоре его усилия были вознаграждены. Он нашел небольшую поляну, усыпанную спелыми ягодами, и старую яблоню, усыпанную сочными плодами. Собрав в свою куртку щедрый урожай, он осторожно вернулся в дом. Особа все еще спала, свернувшись калачиком на кровати. Николай тихо вошел, стараясь не разбудить ее, и положил свою добычу на стол. Он не спал всю ночь, но ни разу не пожалел об этом. Он чувствовал, что должен быть рядом с ней, оберегать ее сон и готовиться к новому дню, полному неизвестности. Всю ночь он ни разу не сомкнул глаз, следя за ее покоем и думая о том, как им выбраться из этой западни.