🖤hot hollywood's nights🖤
— Повторить?
Питер пялится на пустой бокал на барной стойке и кивает. Третий, пятый, шестой — да какая к черту разница? Когда бармен спрашивает, нужно ли повторить, ответить можно только "да". Иначе никак, только в ад. Это же Голливуд, детка.
— Давай.
Он наблюдает, как в бокал льётся новая бронзово-медная порция бурбона.
Как же жарко.
Даже лёгкая футболка не спасает. Будь возможность — Питер разделся бы прямо тут, посреди танцпола. Чтоб только на шее остался чокер. Паркер опрокидывает алкоголь в себя, ощущая, как его едкая горечь ласкает горло, кислотно выжигая в груди дыру.
Оборачивается.
Все танцуют. Волна подхватывает толпу, диджей меняет ритм, и все уносится бесконечностью сжатых материй — то вглубь черной дыры, то на поверхность. Сделай вдох и снова пропади в экстазе. Это же Голливуд, детка.
Его плеча касается чья-то ладонь. Нет, не чья-то, Питер прекрасно знает, кому она принадлежит. Узнает даже в коме. Он видит перед лицом этот взгляд и умирает на месте — непонятно, Паркер хочет исчезнуть или чтобы его все больше касалась эта рука.
— Как жизнь?
— Просто восхитительно.
Тони. Мистер Старк, главный продюсер, сливается с толпой. Потом снова появляется, усаживая Питера снова на высокий барный стул. Потом потанцуешь, детка, сейчас обсудим твою роль.
— Хочешь сказать, мне нужно играть несчастного брошенного парня? — Питер с трудом перекрикивает музыку.
Тони просит бурбон и слышит даже через биты, как звенит лёд в бокале. А еще слышит голос Питера. Это не может не возбуждать.
— У тебя прекрасно получается страдать на камеру. Главная роль, Питти.
Питер смеётся: о да, ему — только главные. Ему овации и ему гонорар. И ему связанные руки и кляп во рту. Только ему и только с Тони. Это единственный закон.
Больше тут нет законов. Это же Голливуд, детка.
— Уговорил...
— Тебя легко уговорить.
— Слушай, — Питер кричит бармену что-то о том, как ему нужен ещё один напиток, — в твоих фильмах снимаются только модели, да?
От Тони пахнет мускатом и базиликом, он жаркий даже в метре от Питера. Улыбается, как зубатка, и как бы ненароком задевает щиколотку Паркера ногой. Его словно током пробивает.
— Но ты же не модель.
— Но я хочу... Я могу! Хотя, знаешь, мне больше нравятся фильмы про тачки.
Господи, как же громко. По ушам будто бьют кувалдой. Сознание уступает своё место чему-то другому. Хотя Питер вполне может дать название этому «кому-то»: оливка, плавающая в бокале с текилой. Он чуть не прыскает от того, насколько это иронично.
— Можешь взять любую из моих.
Питер пьёт, жуёт кислую оливку, снова смеется и думает, что у мистера Старка фетиш на самого себя.
Все вокруг мигает. Цвета выкручиваются до упора бегунка в приложении телефона, до полного искажения пространства, отчего Питер в один момент перестаёт ориентироваться в помещении. Красный сменяется синим. Синий — фиолетовым. Фиолетовый — россыпью градиента между жёлтым и зелёным, и так бесконечной полосой. Хочется упасть, раствориться и отдаться ритму; то ли в танце, то ли в толчках на смятых простынях. В глазах двоится до полной неразличимости людей и предметов. Привычные лица перекраиваются в нечто смазанно-пьяное и возбуждённое, стоит им перешагнуть порог клуба.
Либо до конца, либо даже не начинай. Это же Голливуд, детка.
Тони вертит перед его лицом ключами от Мазератти, и Питер знает, что она на парковке — новенькая, сияющая, что в ней кожаные кресла и тонированные окна. И снова, как же жарко. Просто невыносимо.
— Это для меня? — произносит возле уха Паркер, касаясь губами мочки, отчего у Старка мурашки идут по коже и волосы встают дыбом, будто рядом вот-вот ударит молния. Рука тянется за ключами, но они исчезают в кармане штанов Тони.
— Только после фильма, — хитро мотает головой он, подцепляя пальцами отблескивающий металлом чокер, что очерчивает изящную шею.
— Как скажете, мистер Старк....
Его слова перекатываются горсткой камней, которую Тони перебирает руками. Похоже на мурчание, но это не оно. Домашние кошки так не мурлычут. Больше похоже на глухое утробное рычание тигра, чьи зубы в непозволительной близости от шеи.
Тони зажимает ключи в руке и выжидающе смотрит на Питера. У них не принято целоваться, но зачем-то Старк сейчас ходит по грани. Провоцирует, наблюдает за тем, как Паркер будет себя вести. И Питер ведётся.
Только лёгкое прикосновение, ничего больше, однако Питер почему-то медлит, прежде чем поцеловать. Концентрируется на шероховатой поверхности чужих губ. Если целоваться — только с языком. Это же Голливуд, детка.
Питер не помнит, когда это произошло в первый раз. Может, когда он увидел Тони и подумал: "Блядский бог, а он ахуительно горяч!" Или, может, вовсе не тогда. Просто однажды поезд сошёл с рельсов и кубарем покатился с обрыва. И всё еще не упал. Хочется узнать, что же тогда произойдёт. Из чистого любопытства. Однако Питер уверен, что ничего хорошего.
Оно может закончиться только клубничным презервативом, закушенной до крови губой и жаркими выдохами вперемешку с именем Старка. Ему бы стоило выбираться отсюда, но он только улыбается.
Тони оказывается непозволительно близко, и Паркер, охая, ощущает телом его торс и кое-что пониже.
— Они могут увидеть, — губы изламываются в привычно-кусачей улыбке. Питер оглядывается. Толпа, как полуживой организм, движется на танцполе.
Пальцы Старка пробираются в задний карман штанов и сжимают ягодицу. У него определённо какой-то фетиш. Если задница Паркера находится в зоне доступности рук Тони, то в следующую секунду они оказываются на ней: хлопками и ладонями, что мнут её игрушкой анти-стресс; слабыми щипками, укусами и засосами.
Где-то на периферии сознания Питер позволяет себе думать, что кинк у Тони именно на него.
— Они? — Старк руками упирается в барную стойку за спиной парня и своими бёдрами прижимает к ней чужие. — Они видят тебя на постерах каждого фильма, Питти.
— Тут жарко.
— Хочешь охладиться?
— Если предложишь.
Словно сквозь туман прерывается пленительный голос:
— Прокатимся?
Питер кивает. Ночной Голливуд — это произведение искусства. Питер слишком хорошо знает это, чтобы солгать. Россыпь звёзд. Бодрящий ветер. Высокий небосвод. Место, где перемешиваются природа и похоть, единение и всемирная слава. Это же Голливуд, детка.
Они заваливаются в новенькую тачку, где приторно пахнет мятным ароматизатором. "И когда ты перестанешь баловаться этими побрякушками?" — Тони оставляет Питера без ответа, опускает стекло, позволив хаотичному ветру вырваться в салон.
Ключ поворачивается в зажигании, и Старк срывает ручник, вдавливая педаль в пол, срывая тачку с места и выворачивая за угол. Питера прибивает спиной к сиденью.
Город кривится неоном, смазывая в ночном сумраке четкие очертания небоскребов и высоток, режет глаза яркой прыгающей рекламой, растворяется за окном пятнами вывесок и фонарей. Нуарные декорации, как из японских короткометражек. Тупой бит приглушенно затекает в уши из колонок, заставляя в такт бить пальцем по рулю. Вкусы в музыке у них не сходятся, то выбирает тот, кто за рулём — приходится слушать истеричный голос "it hurts".
Тони любит ночные поездки, когда на дорогах почти нет машин. Главное — выехать из города на любой хайвей, а там уже можно накинуть под двести пятьдесят. Питер тоже опускает стекло и ловит рукой ветер.
Руки Тони на руле. Видны вены, и Паркер не может не сглатывать, зная, что с ним могут делать эти руки. Он пялится, как стрелка на спидометре переваливает за двести, и сжимает ноги. Адреналин всегда делает его таким раскрепощенным. Парадоксально. Это же Голливуд, детка.
Пахнет дождём и свободой, и когда машина тормозит где-то на обочине, а в темноте открывается невероятный вид на светящиеся буквы HOLLYWOOD, Питер любуется, а потом перебирается на заднее. Вскоре сюда же пересаживается и Тони.
Питер перекидывает ногу через бёдра Старка. Они так удобно спрятались от всего мира на этой обочине, что сдерживать себя не имеет никакого смысла. Да и не то, чтобы у Питера есть на это силы. Кажется, Старк вытряс всё его приличие и самообладание как крошки сахара, что от влаги прилипли к солонке. Лёгкими, но твёрдыми хлопками по ягодице, что обтянута кожей облегающих штанов.
— Выключишь музыку?
— Зачем? Так интереснее.
Тони, прикусив нижнюю губу, ведет свободной рукой по упругому бедру; замирает на сгибе, где оно сменяется тазовой косточкой. Выводит пальцем кружочки, а после выправляет подол чёрной футболки, чтобы пройтись ногтями по коже у кромки штанов. Питер жарко вздыхает от прикосновений, придвигается ближе и впечатывается в Старка, практически не оставляя места между ними. Шумно вдыхает воздух где-то возле уха и прикусывает кожу около мочки.
Тачка шикарная, но вентиляция тут ни к черту — воздух оседает липким слоем в горле, а голова идёт кругом. Или это лёгкие стали хуже справляться из-за возбуждения, которое просыпающимся вулканом выбрасывает в них пепел.
Питеру даже становится несколько неловко от того, что Тони достаточно сделать так мало, чтобы его повело. Все эти «голливудские штучки». Да, определенно. Дело совершенно не в том, что по торсу он водит горячей ладонью, периодически задевая соски. Перекатывает их между пальцами и поглаживает большим, выводя круги. О, и дело точно не в его губах, которые прикусили ключицу, выглядывающую из-под ворота майки. Паркер, конечно, ни за что не признает, что Старку иногда даже не надо ничего делать, чтобы где-то в районе солнечного сплетения начала шипеть взрывная карамель. Приторно сладкая настолько, что внутри всё стягивает и разъедает. Мурашки шаровыми молниями пробегаются по коже, когда Тони подаётся бедрами вперёд и вжимается в стоящий колом член Питера.
В глазах последнего всё смазывается и стирается, словно картинка, нарисованная углём. Только Старк в этой мешанине из широких разноцветных мазков остаётся до невозможности чётким. Он видит его настолько хорошо, что проглядываются все поры, ресницы и желание, что осело румянцем на щеках. Совершенно не хочется вставать с крепких и горячих бёдер. Особенно когда в паху уже ощутимо тянет. Скорее бы — но спешить нельзя. Спешка опасна. Это же Голливуд, детка.
Музыка мёдом льется на макушку Питера, обтекает его, западая в складки одежды, когда он начинает плавно подтанцовывать в такт. От плавных движений переходит к резким; ритмы впитываются в кожу и сливаются с ним, заставляя тело двигаться так, как нужно.
Каждый раз, когда Тони смотрит на танцующего Паркера, то с ног до головы покрывается занозами. Это как пройтись рукой по деревянной доске: гладкость сменяется зазубринами и наоборот. Так и Питер чередует рваные, обрубленные движения с томными и тягучими. Пускает телом волну, а пальцы рябью пробегаются по торсу.
У Старка никогда не получается оторвать взгляд от такого Паркера. Тем более, когда он сидит огненной вспышкой на его коленях. Ярко, обжигающе, и у Тони от таких магнитных бурь звенит в голове и штанах. Он гладит и пощипывает бёдра, обтянутые чёрными брюками; лёгкими укусами оставляет влажные дорожки на ткани. Истина в вине? Нет. Тони уверен, что она в бёдрах Питера Паркера, когда он на них сверху.
Паркер спускается ладонями в ямки рядом с пахом и надавливает, заставляя расставить ноги шире; опускается под сидения, ведёт кончиком носа по ширинке, что давит на налившийся кровью член. У Старка от такой картины лёгкие сдуваются проткнутым шариком, отчего грудь резко опускается, выгоняя оставшийся воздух. Он запускает длинные пальцы в волосы, что отливают насыщенным ржаным, и дёргает за них, пытаясь отстранить от себя.
Питер не знает, дело в алкоголе или просто Тони сегодня выглядит так, что все шестерёнки и предохранители разом выходят из строя. Его словно посадили в машину и не предупредили, что тормоза не работают. Их в этой конструкции, в целом, не предусматривали, поэтому он только широким мазком языка проходится по выступающему через брюки члену. Толку мало, однако Старка от вида прошибает молнией насквозь. Теперь понятно, в кого она целилась в начале вечера. Пальцами массирует у основания бёдер; губами скользит по всей длине, отчего во рту сушит из-за ткани. Тони на грани того, чтобы отстранить Паркера и уйти подальше от дразнящих прикосновений, однако только взвинчено елозит на месте.
Он чувствует себя бутылкой, что наполнена практически до краёв, а какой-то идиот продолжает подливать по капле. И Паркер замечает перемену в настроении Тони по бровям, изламывающимся от раздражения; по тому, как он стал тушить в себе бычки судорожных вздохов и без того тихих стонов.
Паркер подцепляет пальцами бегунок замка на брюках, тянет вниз, приспуская чужие штаны, и достаёт из нижнего белья горячий член, пульсация которого током бьёт по губам, что обхватывают головку. Он обводит её языком и двигает головой дальше, постепенно добираясь до середины. Не то, чтобы у Тони ахуенно длинный, но толстый и увесистый, отчего Питеру перекрывает воздух, когда он пытается взять глубже.
Старк запрокидывает голову назад, открывая Паркеру вид на блестящую в бисеринках пота шею, и стонет звоном стекла. Да, ради такого Питер точно может потерпеть лёгкую тошноту и саднящее горло, лишь бы звуки, что издаёт Тони, рикошетили к нему в уши.
Время переваливает за полночь, Питеру утром на съёмки, но тут не существует понятия "время" в привычном понимании. Оно тает на губах и заливается в горло, как жгучий джин — и кто знает, прошло две секунды или два часа? Какая разница? Это же Голливуд, детка.
Правда, Тони уже давно признался себе, что готов самостоятельно отвезти Питера домой, собрать для него сумку и приготовить завтрак, чтобы Паркер мог подольше поспать; задержаться на репетиции, чтобы пойти вместе к кому-то домой, и отдать последний кусок любимой пиццы.
— Блять, Питти, — дребезжащей струной стон срывается с влажных губ.
У Паркера от этого звука встают волосы дыбом, а внутри всё электризуется и искрит. Старк, не отрываясь, по-собачьи преданно следит за ягодно-спелыми губами, что вверх-вниз скользят по его члену, оставляют поцелуй где-то чуть выше яичек. Он развязывает бантики из переплетения собственных пальцев и чужих волос, чтобы прикоснуться к ним, очертить по контуру и оставить ладонь на щеке, под которой периодически прощупывается его же плоть. От такого у него в районе паха удовольствие рыбой фуго надувается и выпускает иголки.
Питер выпускает член изо рта, продолжая двигать рукой, делая особый акцент на головке, и оставляет несколько засосов: чуть выше лобка, куда спускается дорожка из тёмных волосков; у основания бедра, на чувствительной внутренней стороне; у тазовой косточки, заодно её прикусив.
Тони выглядит мертвецки прекрасно, будто у него разом отказали все органы. А после делает то, отчего и у Питера перестают работать аппараты жизнеобеспечения. Он сначала слегка оттягивает верхнюю губу, прикусывает; потом целует крепко, глубоко, проходясь по нёбу языком. Паркера в это же время невидимым молоточком постукивают по позвонкам, вызывая дрожь.
У них не принято целоваться. Это же Голливуд, детка.
Но Питер переступает эту грань тоже. Даже если бы кто-то из них хотел отстраниться, то его тут же магнитом притянуло бы обратно. Все места, которыми они соприкасаются, выплавляются друг в друга, перемешиваются жидким металлом, не обжигая, а наоборот, распаляя ещё больше.
— Тони...
— Что? — одними губами, без звука, спрашивает он.
Паркер в ответ лишь мотает головой из стороны в сторону и снова с нажимом проходится по члену, после чего расстёгивает ширинку. Старк только смотрит прикрытыми глазами в ответ и дышит сквозь чуть сомкнутые губы. Питер никогда не откажется пойти "на слабо". В Голливуде нельзя быть застенчивым. Но на самом деле, таким Паркер бывает редко. Расхлябанным, размазанным возбуждением, будто бы забыл про выдержку перед камерой, когда делал фотографию.
Если бы Старк мог занести его в список культурного наследния ЮНЕСКО, то Паркер бы красовался в нём давным давно. Тони куда-то проваливается под шум ветра и музыки.
Когда Питер нависает над ним, Старк за шею притягивает его к себе и перехватывает его губы своими, прикусывая и оттягивая верхнюю. Он прижимает парня к себе настолько близко, что чувствует, как сокращаются мышцы пресса, плавно перекатываются на спине под руками. Но отчётливее всего ощущается то, как член давит на его собственный. Питер в процессе проезжается задницей по члену Тони, отчего несдержанно стонет. Старк, пожалуй, только этого и ждет. И плавно потирается об чужую плоть, в этот раз намеренно.
Тони каждый блядский раз привораживается изящностью, которая сквозит в Питере ветром по лёгкой тюли. В сексе она выходит на какой-то запредельный уровень — он двигается так, будто в кадре фильма переходит из одного сюжета в другой. Будто ему прямо сейчас переписали сценарий. Будто это не стоны Старка, а вспышки паппараций. Привыкай. Это же Голливуд, детка.
Удовольствие вьётся чернильными узорами по глянцевой бумаге, что расходятся от паха по всему телу и застревают где-то в горле. Тони поцелуем-сачком ловит всхлипы и вздохи, которые бабочками разлетаются по салону. Он скользит губами ниже, на шею, обводит языком кадык и спускается в ямку между ключицами. Приходится отпустить одну руку, чтобы снять с него чертову футболку. Питер сразу же вплетает пальцы в волосы Тони. Открыв себе доступ к телу Паркера, Старк оставляет укус рядом с соском, после чего обхватывает губами саму горошину и слегка смыкает на ней зубы.
— Хочешь меня?
— Я всегда хочу тебя. Даже когда ты в кадре.
— Тебе нравится смотреть, как я играю? — голос Питера льется патокой, сводит сладостью зубы, и, о боже, зачем эти вопросы? Ему ли не знать. Ему ли не чувствовать взгляд Старка, когда он сидит на кресле с надписью "продюсер" и жадно впитывает каждую реплику Питера в кадре.
На самом деле, Тони тоже на пределе, но только в такие моменты он может забирать себе Паркера по кусочкам: вздохи, стоны; взгляды, что бетонной плитой придавливают его на месте; прикосновения, тающие на теле шоколадом. В остальное время он не имеет на это право. Похлопать по плечу? Хорошо. Сесть рядом, сказать, мол, вот эту эмоцию не дотянул, тут бы переснять? На грани, но ладно, никто ничего не заподозрит. Ловить через огромный зал чужой взгляд? На пару секунд, дальше уже чересчур, Энтони. Поэтому он растягивает их до самых тоненьких ниток теста для пишмание, чтобы был запас на зиму.
— Нравится, — соскальзывает рукой на шею, чуть сжимая, ведёт дальше, до кромки штанов. Пробирается под майку и царапает короткими ногтями пресс, что тут же судрожно сокращается. — но когда ты на моём члене, мне нравится больше.
— Я и так на твоём члене, если ты не заметил, — в подтверждение ставит обе руки позади себя, на уровне коленок Питер и, опираясь на них, с нажимом давит ягодицами на плоть. Тони шипит перекисью на открытой ранке.
— Приподнимись, — командует он, пока Паркер ему это позволяет.
Возня с одеждой несколько затягивается из-за кожанных штанов Питера, которые второй кожей облепили ноги.
Как только перед Старком оказываются крепкие, бархатные на ощупь бёдра, что больше не скрыты за плотной тканью, он касается губами нежной кожи на внутренней стороне. Слегка посасывает, кусает и рисует влажными дорожками от языка что-то абстрактное. Если бы Питер жил в одно время с античными скульпторами, то украшал бы собой Лувр. Определенно. Они должны завидовать Тони Старку, который может не только смотреть, но и прикасаться к этому телу. Он водит одной рукой по бедру, сжимает его, а второй сжимает себя у основания, чтобы не кончить от этого. Питер не должен понимать, насколько Тони перед ним слаб. В то же время он поглаживает влажными и липкими от смазки пальцами его вход. Не спеша надавливает, погружая одну фалангу, отчего Паркер прикусывает кожу между бедром и тазовой косточкой особенно сильно.
Ставить засосы у них не принято тоже — гримерам потом куча работы. Это же Голливуд, детка.
Питер смыкает зубы под кадыком и засасывает кожу до ярко-красного пятна. В этот раз правила нарушает не только Тони. Он чувствует, как с жжением к первому пальцу добавляется второй. Как бы не хотелось признавать, но, кажется, Старк был прав. Тони добавляет больше смазки, отчего пальцы снова входят в Питера с хлюпающим звуком. Старк неторопливо скользит внутри, оглаживает стенки и, согнув фаланги, вскользь задевает простату. Паркер весь поджимается, вытягивается перетянутой струной и задушено выдыхает. Мужчина пытается найти комок нервов, но теряет нужный угол.
— Я прибью тебя, — Питер раставляет тихими стонами запятые между словами. — если ты снова собьёшься.
— И как же? — за ехидный тон Тони получает укус за хрящ уха. — Закусаешь до смерти? — откидывает голову назад, чтобы посмотреть на пунцовое лицо Питера. — Я не против.
— Заткнитесь и трахните меня, мистер Старк, — Паркер достаёт серебристый квадратик и открывает его зубами, доставая презерватив.
Подрагивающими пальцами в полутемном салоне надевать презерватив немного сложно. Лубрикант капает на кожаные сиденья, осатавляя размазанные липкие капли с клубничным запахом. Раскатав латекс по члену и дополнительно смазав, Тони перехватывает его у основания, приставляя влажную и горячую головку к входу. Приидерживает Питера за талию, помогая держать равновесие.
— Ты в порядке? — спрашивает он, когда чувствует, как пальцы сильнее впиваются в бедро.
— В полном, — Паркер останавливается где-то на середине, давая себе привыкнуть. Внутри всё распирает, давит и жжётся.
Старк обводит большим пальцем розовую головку, что блестит от предэякулята, выбивая этим движением громкий всхлип.
— Так лучше? — он надрачивает Питеру, записывая вдохи на плёнку воспоминаний. Вот бы прокручивать эту запись в голове каждую секунду жизни.
Паркер только изламывает брови, выдыхает что-то бессвязное и покачивается на члене, привыкнув к ощущениям. Постепенно опускается всё ниже и ниже, пока его ягодицы и бёдра Старка не встречаются с влажным хлопком. Тони прикрывает глаза, но не закрывает их до конца, потому что не смотреть на такого Питера — преступление. Его волосы прилипли к шее, щекам и лбу, а пот, словно первородный яд, стекает по телу; губы припухли и блестят от слюны, когда Тони проходится по ним кончиком языка; влажные глаза сверкают чёрными жемчужинами и собираются в кучку где-то на уровне шеи.
Старк толкается бёдрами на встречу движениям Питера, отчего тот глубоко стонет.
Помимо того, что Питер чертовски красив — очевидно, вселенной этого недостаточно — как актёр он владеет телом на каком-то другом уровне. Не то, что эти «обычные» актёришки в жизни Тони до этого. Старк попадает по простате в одном темпе чёткими, сильными толчками, отчего где-то с низа живота удовольствие поднимается плотным, вязким дымом, обволакивая и опутывая все внутренности.
Когда Тони вновь кладет ладонь на член Паркера и начинает надрачивать в одном темпе с толчками, живот парня начинает судрожно поджиматься. Это слишком. Всю нижнюю часть тела тянет и скручивает приятной истомой, практически на грани боли. Питер надломанно стонет и запрокидывает голову, царапая Старка по животу и сжимая внутри, отчего тот издаёт задушенный скулёж сквозь зубы.
Каждый раз Тони думает, что ему это снится, потому что в остальное время Питер ни коим образом не выдаёт то, чем они занимаются. Ни взглядами, ни прикосновениями, ни словами. Ведёт себя в лучшем случае как хороший коллега по касту. Старку кажется, что только его взгляды мигают неоновыми вывесками: «Я влюблен в Тони Старка», «Я трахаюсь с Тони Старком» и «Он чертовски, блять, хорош».
Это похоже на голливудскую ночь, от которой тебе достаётся только томное воспоминание. А он и не против. Как пустой бокал все еще пахнет алкоголем, а пустая пачка — сигаретами, так и горячая голливудская ночь сладко-терпко пахнет Питером Паркером.
Он дёргается так, будто получил разряд тока, сунув пальцы в розетку, и сжимаёт Тони настолько сильно, что выбивает громкий, протяжный стон. Чувствует, как тот кончил, и сам еле отходит от оргазма. Нега заполняет уши, делает из воздуха желе. Питер поднимается с члена и ложится сверху на Тони, жадно целуя. Даже скорее отчаянно. Старк будто спрыгнул с тарзанки, уверенный, что всё будет хорошо, но почему-то вместо того, чтобы остановиться, он продолжает падать.
Тони лениво тянется меж передних сидений и открывает кнопкой запотевшие окна. Ветер врывается в жаркий салон, и спустя мгновение все тело Паркера в мурашках. Музыка прекращается. Наконец он осознает, где находится. Невыносимо хочется спать.
Тони целует в висок, одевается и пересаживается за руль. Наблюдая за светящимися буквами, Питер сползает на сидения абсолютно голый, поджимает колени под себя и засыпает.
Плавно ведя машину по ночному мегаполису, Тони любуется Паркером через стекло над лобовым и предаёт себя за это анафеме.