Позади моей зимы

- Добро пожаловать, Ваше сиятельство! – с улыбкой сказал мужичок хилых лет, выскакивая из дверей поместья Лирийских на звенящий мороз. – Предупредить хозяев о вашем приезде?

Граф Матвеев, измученный ожиданиями, наконец поднял свой мутный взгляд.

- Не стоит. В имении уже все спят? – спросил он, а после внимательно осмотрел темные окна здания. – Просто скажите. Понимаю, что сейчас около двух часов ночи, но это вопрос жизни и смерти.

- Насчет барина и барыни не знаю, а вот княжна сегодня после обеда долго-долго спала, поэтому в данный момент она забавляется чтением.

- Я могу с ней поговорить? Это не займет много времени.

- Конечно, можете. Но перед тем ее надо хотя бы предупредить.

- Извините, я очень тороплюсь.

Слуга тяжко перевалился на свою другую ногу, обернувшись к поместью. Его одолело смущение и страх за отклонение от своих обязанностей. Одновременно хотелось и помочь графу, и не нарушить правил пред княжеской семьей.

- Прошу вас... Э, как вас называть? – говорил Дмитрий.

- Прохор.

- Ах, Прохор! Я вас умоляю: всего пара минут! Никто и не узнает.

- Черт с вами, Ваше сиятельство, проходите! – выпалил он с язвительностью, распахивая двери. – Но держу уговор: пять минут!

Граф торопливо преодолевал все тягучие коридоры, в которых он постоянно засматривался на огромные дорогие картины, украшающие тоскливые стены. Но каждый раз он отдергивал себя, вспоминая, зачем в такой поздний час решил навестить Анастасию. Через несколько часов решалась вся его судьба. Вернее сказать, над ним свершалось два зла, только вот одно из них было меньшее. Дмитрий полностью не осознавал цели своего приезда, но им двигало лишь одно странное желание, охватившее его сущность до одержимого состояния.

Дойдя до нужной комнаты (библиотеки), он заглянул в приоткрытой проем, где на полу, прижавшись к стеллажу спиной, сидела княжна Лирийская. Ее запутанные белокурые волосы прикрывали лицо, изображающее сосредоточенность. Она резко обернулась от стука.

- Граф? – приятно удивилась она, вскакивая с пола. – Что вы тут делаете в такое время?

- Я пришел ненадолго. – ответил он туманно, медленно проходя к ней внутрь. – Через пару минут я вас покину, не переживайте.

- Ах, разве можно? Я вовсе и не думала вас выгонять. Так что вас привело?

- Я покидаю Петербург навсегда. Это последняя наша встреча. Я приехал попрощаться.

Анастасия выпятила глаза вперед от услышанного. Сердце сковало от осознания его слов, а руки неестественно задрожали. На миг она даже онемела.

- Что? Зачем вам это? Почему? – выпалила она громко, подойдя почти вплотную.

- Это вынужденная мера, Анастасия. Я не могу ничего изменить: все решено. Мне жаль, что так вышло.

- И вы уйдете? Оставите все, как есть? – говорила она, теряя все больше контроль над собой.

Дмитрий коснулся ее пальцев, а после медленно и тяжко полностью взял ее руку, аккуратно сжав. По телу княжны прошелся необъяснимый жар, а голову мигом запомнило блестящим шумом. Она сжала его руку в ответ, желая насладиться его последним присутствием.

- Я не могу иначе! Я бы все отдал, чтобы остаться тут!

- Но что тогда происходит?

- Простите меня, Анастасия. Это все из-за меня. Я долго лгал. Очень долго. Не говорите никому о том, что я приезжал сюда, - говорил он, подбирая слова в собственной душе. – А то станет только хуже. Вы были правы в тот день: это необычное любопытство. Это настоящая пытка. Я должен был проще к этому относиться. Простите, молю, простите!

На глаза княжны вышли слезы. Ее рука с каждой секундой все больше и больше сжимала кисть Матвеева. Казалось, что она вот-вот проткнет его кожу. Она не осмеливалась даже слова сказать.

- Мне пора идти. Меня ждут. – с сожалением говорил он, не отрывая взгляда от нее. – Знайте только, что я увидел в вас человека, с которым хотел бы провести всю жизнь. Хотел бы, чтобы вы всегда были счастливы. Одно только желание видеть вас заставляет меня жить дальше. Я никогда вас не забуду. Будь это смерть или вечная разлука – никогда. – он вырвал свою ладонь из рук княжны, а после почти выбежал из библиотеки, остановившись у двери. – Прощайте, Анастасия. Может, встретимся в другом мире, и... Простите, еще раз.

Она ничего не успела ответить: он тотчас же скрылся за поворотом. Извинения отображались эхом в ее голове, когда она пыталась осознать все, что сейчас произошло. Сердце разрывалось изнутри адской болью, где все кричало бежать за ним. Догнать, вновь схватить за руку, уйти вместе...

Она ринулась из помещения, но было уже поздно: экипаж Дмитрия стал удаляться. Княжна все равно выбежала из поместья на ночной беспощадный холод. Правда, в одном только домашнем платье и тонких туфельках, но кровь так сильно циркулировала в ней, что резкий перепад температуры сначала даже не ощутился. Смотря, как карета наконец теряется в лесу, казалось, что Анастасия прямо сейчас бросится в ту дорогу за ним, ухватиться за подножку, сядет внутрь. Этому быть, конечно, не суждено: она так и осталась в разгоряченном состоянии стоять на крыльце имения. Слезы ее стали превращаться в лед прямо на красных щеках, а изо рта поднимались хорошие клубки пара.

Прохор, наконец затворив ворота за графом, поспешил вернуться в тепло. Подойдя ко входу, он наконец заметил княжну в этаком дурном виде. Проникнувшись сочувствием к ней, хотя он и не знал, что произошло во время встречи, он начал разговор:

- Анастасия Константиновна, что же вы на таком холоде тут стоите? Не дай Бог, еще и продует! Ах, вам, верно, сейчас очень плохо? Что произошло? Нет! Идем в дом! Немедленно. Заходите, - торопливо говорил он, отворяя двери и приглашая жестом руки войти внутрь. – Княжна, прошу.

- Да? А. Сейчас... Захожу. – еле слышно в ответ сказала она, медленно заходя обратно, в то время как ее глаза все также не смещались с леса. Только когда двери захлопнулись, она вернула голову вперед.

- Что произошло-то? Этот граф вам как-то повредил? Если что, я невиновен! На мою жалость слишком надавили, и я не смог его остановить и послать отсюда!

- Нет, нет. Дело не в этом. Вы невиновны, конечно. Не говорите только другим, что он приезжал! Мало ли чего барин надумает. Он просто сообщил мне одну прискорбную новость. Я не могу с ней свыкнуться.

- Примите мои сочувствия. Тогда вам пора идти в постель. Стоит хорошо поспать и успокоиться.

- Я не смогу сегодня уснуть.

- Не знаю, что могу вам еще посоветовать. – добро усмехнулся Прохор. – Если вы не против, то я пойду. Да?

- Да. Вы свободны. Благодарю.

...

Наслаждаясь, как казалось Дмитрию, последним в его жизни виденьем ночного зимнего пейзажа, граф думал о том, как быстро произойдет его смерть. Он считал, что она придет небыстро: сначала пронзительная боль в груди, принесенная пулей, потом большая потери крови, а следом и мучения в пару дней. Дуэль – дело спорное ныне. Никому об этом знать не надобно: наказание за этот проступок страшно – оттого граф считал любой исход этой дуэли смертельным. В голове с каждой новой секундой вспыхивало все больше идеей об избежании смерти: поступить нечестно, то есть нарушить все правила и без начала отсчета застрелить оппонента, или бесчестно, отказавшись от дуэли в открытую. Но пока решиться он с этим не смог, а лишь провожал взглядом деревья, которые вместе с его жизнью оставались где-то позади, приближаясь все больше к той далекой мельнице.

Он вспоминал свою жизнь такой, какой она была: заполненной учебой и работой, а иногда разбавленная веселыми и приятными моментами. Служба, обязанности, уроки – это было его жизненной рутиной.

Покойный граф сына воспитывал очень холодно и без эмоционально. Редко от него можно было встретить какой-нибудь намек на похвалу, а об его полноценности и речи идти не могло. Он считал, что воспитывает не ребенка, а будущую главу семьи и представителя знатного ныне рода.

Бывает, сидит маленький Матвеев после урока французского и складывает свои листы, как после выхода гувернантки в комнату расчетливым и медленным шагом заходит его отец. В его глазах пустота, смешанная с какими-то отголосками животной злобы.

- Дмитрий Николаевич, - грубо начал он, пододвигая к себе стул у двери, а после сразу садясь на него. – Жозефина говорит, ты не достиг тех успехов, на которые была основная ставка.

Он в ответ потупил глаза в пол, с недоумением вспоминая, как слышал, что гувернантка его, наоборот, хвалила. Единственными не радикально положительными словами были: «...Дмитрий делает хорошие успехи, так что скоро он достигнет ожидаемого идеала!»

- И? Чего молчишь?

- Ничего.

- Как это ничего? Разве я не говорил тебе учиться? Хочешь вырасти бестолочью? Сколько времени у тебя уже идут занятия по французскому? А? Ну? Отвечай!

- Два года. – тихо вымолвил Дмитрий.

- Да? Два?

- Да.

- Аль перепутал чего, негодник? Ну! Просто безобразие! Не будущий граф! Сопляк – вот что мне хочется сказать, когда я гляжу на тебя. Ужасно. – он почти прыжком встал со стула, еще раз смерив сына разочарованным взглядом. Потом широко распахнул дверь с особой раскрепощенностью и, задумавшись, спокойно покинул комнату. – И не подходи ко мне, пока результата не будет! – эти слова дошли до Дмитрия еле уловимым эхом.

Или, например, бывает, он забавляется на улице, проносясь по дорожкам с немыслимой скоростью и энергией, забываясь в своей беззаботности. На его уме была только одна мечта: поиграть подольше.

- Стоять! – схватил его только что появившийся отец за плечо, из-за чего тот чуть не отлетел лицом в землю. – Чем это ты занимаешься в буднее время? Разве я не говорил, что свободное и бесполезное время у тебя может быть только за три часа до сна? А ты, как я гляжу, решил пустую головушку переломать. Няня, почему ты это допустила? Совсем ничего не понимаете? – он смотрел то на стыдливо опустившую голову няню, то на мальчика. – Бегом в дом и на занятие! Думаешь, если сегодня Жозефина и Бэкхем отработали языковые занятия, то ты можешь расслабляться? А сам ты когда соизволишь развиваться?

- Я и так все усваиваю, папенька. – невозмутимо отвечал он, глядя на него с мелькающей в глазах обидой.

- Ах, усваиваешь? Значит так, да? The door is turned on its hooks, and the sloth is on his bed (с англ. - Дверь ворочается на крючьях своих, а ленивец на постели своей (из 13 притчи 22:13)).

Переведи.

Дмитрий задумался над парой слов из этого предложения, не зная их точного перевода. Он посмотрел куда-то в небо, пытаясь выстроить грамотное предложение так, чтобы он не выдал свое неполное незнание.

- И? Над чем это ты так долго думаешь? Я сказал перевести.

- Дверь весит на крючках своих, а человек тот на его кровати.

- И это, по твоим словам, усвоенное учение? Не смог нормально перевести примитивную притчу! В дом и за английский! Тоже мне, мистер совершенство!

- Папенька, но я ведь английский пару месяцев всего изучаю!

- Ты сказал, что все усваиваешь! Или теперь можно на все плюнуть? Бесстыдник. Как ты честь свою собираешься в будущем защищать, если ты даже свое знание и дисциплину защитить не можешь?

Честь, честь, и еще раз честь. Вот и настал тот самый день, когда пришло время эту честь отстаивать. А смысл? Столько Николай Матвеев вбивал это понятие в собственного сына, чтобы тот дорожил достоинством больше, чем собственной жизнью. Это все было, чтобы в один момент он отдал свою жизнь за ту самую честь? Одним выстрелом? Такова цена этой мучительной жизни? Все загнанное в угол этими условностями и пустыми словами о благочестии было не таким уж и невиновным, как могло показаться. И создатель бы любой материи не мог бы оказывать этим влияние на других людей, если бы те его не поддерживали. Слабость есть у всех – это бесспорно, но стоит и осознавать, что пока не будет оказано сопротивление, не будет никаких изменений. Всего доля протеста с одного, с другого, с третьего, с пятого, с десятого, с сотого – и этого будет достаточно, чтобы изменить хотя бы малую часть этого зла. Но все же придерживаются? Весь протест людей в высшем обществе – тихие разговорчики в углу своего роскошного поместья между близкими людьми.

Так думал граф в данный момент. Он хорошо понимал, что может прямо сейчас поменять курс и послать эту дуэль к черту. Что эти условности так и остаются условностями. Он мог без лишних вопросов уехать на другой конец страны или в Европу, может, даже в длительное путешествие. Но причина этой дуэли закрадывалась куда больше, чем обычная честь.

Граф уснул крепким сном. Ему ничего не снилось – только черная пелена заслоняла его сознание. Он наслаждался этим, как мог.

Его секундант, уверенно игнорируемый графом все время поездки, тоже спал: время как раз для этого и предназначено.

- Мы на месте! – стукнул кучер пару раз по экипажу, когда они достигли того самого поля с заброшенной мельницей.

Граф вскочил в ту же секунду и распахнул глаза, вспомнив, зачем он сюда приехал. Его вновь озарило отчаяние и обида на самого себя. Хотелось провалиться под землю, забыть обо всем этом, как о страшном сне. Покидая свое имение, он предупредил свою семью, но письменно и без упоминания цели, ради которой он уезжает навсегда. Оставил бумагу на комоде у входа.

- Прокофий. – ткнул он секунданта рукой в плечо. – Идем. Скоро часы пробьют пять.

- А? Да, встаю. – хрипло протянул он, лениво поднимаясь с сидения.

Место провидения было отвратительным. Поле рядом с ветхой огромной мельницей было мелким и коренастым. Даже из-под снега можно было заметить выбивающиеся кочки или камни, что окропляли эту мерзкую местность. Деревья по округе были такими же: старыми, иногда больными, черными, страшно изогнутыми и острыми.

В темноте было не видно людских силуэтов, но по частому кашлю, сухим разговорам и хрусту снега двое мужчин распознали нахождение оппонента и его секунданта.

- Они. – прошептал Прокофий, остановившись прямо перед пустырем. – Молю, попытайтесь договориться.

- Как выйдет. – еле слышно сказал он, а после с полной решимостью шагнул вперед.

Они вчетвером встретились.

- Темно, да? – раздался скрипучий и тихий голос Шорохова. – Время такое.

Матвеев сначала не поверил, что перед ним стоял он. Бледное лицо, которое святилось даже в этой черноте, проблеснуло то ли желтым, то ли зеленым цветом. Он будто уменьшился в росте, вогнулся в себя. Немного вглядевшись в его глаза, граф наконец распознал Павла. Они так и не потеряли своего наглого и надменного выражения.

- Глупец ты, Шорохов. – сказал Дмитрий полным осуждения взглядом, надеясь, что тот увидит его серьезность. – Чего ты хотел этим добиться?

- Перейдем к делу.

Шорохов пропустил вперед себя своего старого секунданта. Тотчас же он начал:

- Не желаете ли вы договориться об отмене?

Павел едко усмехнулся.

- Пришел стреляться не за честь, а за нее? О, какая красивая на первый взгляд история! – с трудом воскликнул он, еле устояв на ногах, покачнувшись.

- А ты? Ты зачем это сделал? Понимаешь, что уже со дня на день сдохнешь, поэтому решил напоследок смерти красивой? Подлец! Не сыскать тебе то, чего никогда в тебе не было.

- Злой ты, граф. Ты посягнул на чужое – отвечать теперь будешь.

- Анастасия – свободная девушка. Ты женат на другой. Что ты пытаешься мне доказать?

- Моя женитьба была вынужденной мерой. С Настей у нас любовь зародилась еще четыре с половиной года назад. Недавно она дала мне новый шанс, так что...

- Замолчи! – с нескрываемым гневом крикнул граф, почти оскалившись. – Княжна бы никогда на такого мерзкого человека не повелась бы. А ты лжец. Решил меня тоже в могилу загнать из-за собственной гордости? Скучно одному тонуть, да? Или ты обижен тем, что она предпочла меня, а тебя, скорее всего, прогнала? Да? Я ведь прав? Помню, с какими она взглядом стояла, когда ты танец ей предложил. Ну-ну. Обманывай, сколько влезет, что она тебя любит.

- Мы не желаем перемирия! – обернулся из последних сил Шорохов на своего секунданта, указав рукой на ящик с оружием. – Доставай!

- Ответить нечего? За пистолетом потянулся, потому что оправдаться другим способом никак нынче? Этим вызовом ты вредишь ей. Ох, или ты, как и обычно, подумал только о себе?

- Михаил, чего молчишь? Давай отсчет уже! – он вновь проигнорировал слова Дмитрия, накричав на старичка.

Тот торопливо открыл ящик, дав противникам доступ к оружию.

- Десять шагов вы должны совершить друг от друга, господа... - бормотал он себе под нос. – По моей команде «стреляйте» стреляйте одновременно! Сходиться не надо: поле маленькое. Помните: в половине версты отсюда замерзшее озеро, но чем дальше, тем хрупче лед. Проигравшего ждет участь утопленника.

Теперь Дмитрий не сомневался в своем присутствии здесь. Он не просто избавился от тяжести на душе – он загорелся животной ненавистью к этому человеку. Не допускал граф и мысли сейчас о своей смерти. Убить, застрелить, размазать, втоптать в землю! Он недостоин более ни секунды дышать в этом мире!

Взяв пистолеты, они начали отсчет в десять шагов. Дмитрий шел чуть быстрее, ведь Павлу каждое движение давалось не без особого усилия, еще и неровная местность с сугробами. 

Преодолев это тягостное расстояние, двое стали дожидаться команды, выставив заряженное оружие друг на друга. На лице Шорохова вдруг опять вспыхнула ухмылка, но сейчас она была сумасшедшей. Да, он прекрасно понимал, что проиграет. Он со своим состоянием уступал прелестной и скорой реакции здорового человека, чья рука координируется с мозгом за долю секунды.

Ему нравилась эта идея с дуэлью. Представить только: вместо долгой и мучительной смерти организма на постели, тебе превозносится шанс умереть скоропостижно и с рыцарским достоинством. Любой бы выбрал второй вариант! Если бы же Павел не был смертельно болен, то он и думать о таком поединке не стал. Такова его натура. Трусливая и до безумия слабая.

- Господа, я начинаю отсчет! – сказал секундант, почти заплакав. – Три, два, один, стреляйте!

На окончании последнего слова тотчас же раздался выстрел. Одинокий и вместе с этим прискорбный. Смертельный.

Тишину после этого нарушил ватный звук упавшего на твердый сугроб тела.

- Господи! – воскликнул слишком громко старик, помчавшись к лежавшему Шорохову.

Еще, чуть-чуть погодя, к нему подошел и Дмитрий. Белый, как полотно. Он не винил себя ни в сердце, ни в голове. Он лишь помог совершить неизбежное.

Граф смотрел на его лицо, которое не менялось вовсе: было таким же мертвым, как и при начале их сегодняшней встречи. По его левой части груди струилась в большем объеме кровь, а мундир, кажется, уже разбух ею. Видно даже было в этой темноте, как белоснежный снег окрашивается под ним в красный.

- Шорохов, ты сам себя в это впустил. – спокойно говорил он, наклонившись. – Ты, верно, должен быть мне благодарен за такую скорую смерть. Тебе хоть бы повод дать, да? Лети, Шорохов, к суду Божьему. Мало я тебя знал в этой жизни, но уверен, что ты будешь отправлен в ад. Нет бы самому застрелиться! Так ты меня захотел сделать своей убийцей. – он отвернулся, а после подозвал Прокофия со своим старичком. – Ну, тащим к озеру! Чего смотрите? Я что ли условия ставил? Исполняйте свой долг, секунданты. И, Прокофий, поторопись! Мне ехать далеко теперь. А то, вы, - обратился он к секунданту Шорохова. – Молчать не станете? Да? Вижу по вашим глазам, как презираете меня. И чести правду сказать вам не хватит другим. Скажите хоть всем. Мне без разницы. Я покидаю империю.

_____________