ГЛАВА 8
Через пару минут в комнату вошла мама и стала нас обнимать одновременно. Милана убежала вниз. Его нос почти дотрагивался до моего. Мы с Итаном находились слишком близко... слишком. Сердце бешено стучит... как будто оно сейчас выскочит из груди. Почему я так реагирую?
Что-то закололо в голове, и я вспомнила. Вспомнила наш поцелуй в ванной, как сидела на раковине, раздвинув ноги... Резко отвела глаза от Итана. Мне было безумно неловко. Как я могла так потерять контроль? Это неправильно... это совсем неправильно.
— Такое ощущение, что я не видела вас неделю, — сказала мама, улыбаясь.
— Как прошли выходные? — спросила я, глядя исключительно на маму. Не хочу, чтобы он видел мои мысли, мое смущение...
— Отлично! И да, у меня хорошая новость, — сказала мама, сияя на все 32 зуба.
— Ты... ты беременна? — спросил Итан.
— Что ты... нет пока. Хотя я уже в возрасте для детей, — сказала мама и на минуту приуныла. — Ах да, мы решили, когда будет свадьба.
— Когда? — спросила я.
— А это вы узнаете на вечеринке, которую мы с Джоном устраиваем в понедельник. Так что у вас есть два дня, чтобы купить костюм и платье.
— Да, я завтра схожу и куплю, — ответила я, все еще стараясь держать себя в руках. Надо отвлечься... хоть на чем-то сосредоточиться.
— Вот и хорошо. Долго не задерживайтесь, спускайтесь кушать.
Как только мама вышла за двери, я собралась тоже идти, но меня остановили.
— Что с тобой случилось? — спросил Итан и повернул меня к себе, но я продолжала смотреть в пол.
— Я вспомнила, что произошло в ванной.
— И что тебя из этого волнует?
— Это как-то... не правильно, — тихо сказала я, чувствуя, как неловкость растет с каждой секундой. Почему мое тело реагирует так, как будто я сама виновата? Я не должна была...
— Это был просто поцелуй, — сказал он и оставил меня одну в комнате.
Я осталась стоять, прислонившись к стене, с дыханием, которое никак не хотело выравниваться. Просто поцелуй... но сердце так и болит. Как же сложно контролировать себя, когда рядом он...
Я прошлась по коридору, дёрнула ручку своей комнаты. В груди застучало в голове ещё жило изображение, которое вечером до сих пор рвало на части. Я схватила альбом и пошла в самое тихое место дома — в библиотеку.
Устроившись на кожаном диване напротив старого семейного портрета, я достала карандаши. Рисую, когда не умею говорить: бумага воспринимает то, что слов не вынести. Сначала я нарисовала силуэты — быстро, схематично — а потом, не замечая, стала выводить то, что не хочу помнить. Лист с изображением той самой сцены, той, которую хотелось вырвать из памяти оказался у меня в руках, и я, охваченная раздражением и позором, рвала его и кинула в сторону. Альбом упал на пол. Я закрыла глаза, чтобы заглушить шум в голове.
— Ты красиво рисуешь, — произнёс знакомый голос, и я вздрогнула.
Открыв глаза, увидела Итана: он внимательно смотрел на скомканный лист, затем аккуратно взял альбом.
— Ничего в нём трогать не буду, — сказал он спокойно, но я резко отобрала у него тетрадь.
— О, стоп. Ты не против, если я тебя нарисую? — выпалило у меня внезапно.
— Окей. Мне всё равно нечем заняться до вечера, — ответил он, и в этом простом «окей» было что‑то тёплое.
Я помчалась за мольбертом, вернулась с листом ватмана почти впыхнувшая. Люблю рисовать людей — это помогает мне укладывать мысли. Итан уселся в удобное кресло у камина, а я начала набросок.
Чтобы разбить тишину, он предложил игру — «101 правда». Я согласилась, не отрывая кисти от холста.
— Как ты познакомилась с Арчи? — спросил он, прямо и без обиняков.
— В парке, — ответила я ровно. — Я сидела и рисовала, а он... — я замялась и вздохнула, — кинул в меня бутылку. Потом как‑то так получилось, что мы разговорились, стали видеться. Была и дружба, и глупости.
Итан слушал, не перебивая. Иногда в его взгляде мелькала усталость, как будто он видел многое и не хотел этого видеть снова. Я перевела разговор:
— Почему тебя знает весь Сиэтл? — только полушутя, чтоб разрядить атмосферу.
Он усмехнулся; ответ был честным и горьким одновременно:
— Во‑первых, у меня отец не самый незаметный человек. А во‑вторых... я так скажу — у меня были свои ошибки. Многое от меня отвернулись, кто‑то ругал, кто‑то не понимал. Но это не оправдание.
Я коротко хмыкнула в ответ. — Чего смешного? — он прищурился.
— Да просто удивительно слышать от тебя такое.
— А что ты туда рисуешь? — я перевела взгляд на его руки.
— Это мой дневник, — сказал он. — Я не люблю длинные слова, поэтому запоминаю дни картинками — хорошие, плохие — всё рисую. И ещё — если я увижу, что ты лезешь туда носом, я тебя убью, а потом оторву пальцы. — я говорила это с серьёзной гримасой, и он невольно рассмеялась.
Смеяться хотелось через слёзы: в простых разговорах, в шутках и в тишине библиотеки вдруг было что‑то по‑домашнему настоящее. Я садилась обратно и снова брала карандаш. Холст становился зоной, где можно было дышать и не бояться.
— Да ты умеешь угрожать, — усмехнулся он. — Ладно, твоя очередь.
— У тебя есть тату? — почесала я боком, чтобы подорвать паузу.
— Да, парочку. — Итан еле заметно приподнял футболку.
Под грудью, по горизонтали, шла надпись на английском.
— Что там написано? — спросила я.
— Эй, это моя очередь, — фыркнул он. — Когда у тебя был первый раз? Хотя — стоп, тебе же шестнадцать, глупый вопрос... — он замялся, и я перебила его.
— В 11.
Он распахнул глаза так широко, что мне стало неловко. — Что? — выдавил он наконец. — Как... в смысле?
Я сделала глубокий вдох, почувствовав, как сердце подскакивает. — Моя очередь. Что значит твоё тату? — попыталась сменить тему. Он сжал челюсть, будто вспоминал.
— Тут написано: "Only you can steer your life" — «только ты управляешь своей жизнью». Поставил это себе, когда решил начать сначала.
Я попыталась улыбнуться и снова глянула на него. Его выражение было честным — не хвастливым.
— Как могло случиться, что тебе — в 11? — осторожно спросил он.
Я сжала карандаш в пальцах. Воздух в комнате стал тяжёлым.
— Меня тогда обидели, — сказала я медленно, без деталей. — После смерти отца я оказалась не с теми людьми. Это случилось, когда я возвращалась домой. Мама ничего не знала. Я боялась ей сказать. Через неделю некоторые из тех, кто со мной водился, умерли от передоза. Я не хочу об этом вспоминать.
Он опустил голову, потом снова посмотрел на меня. Тишина длилась минуту.
— Я... — начал он как будто пытаясь найти слова. — У меня первый раз был на вечеринке, в шестнадцать. Это было по‑детски глупо и бессмысленно. Мы тогда выпили и думали, что мир наш.
Я чуть улыбнулась от горечи.
— У тебя есть тату? — перевел он тему.
— Есть. — я подняла майку и показала надпись, что шла от груди к лопатке.
— Мама точно не знает.
— И не узнает, — кивнула я и он усмехнулся, когда я угрожающе тыкнула в него карандашом, продолжая набросок.
— Во сколько ты её сделала ?
— Когда я уже была достаточно взрослой, чтобы решить сама, — ответила я.
Он кивнул и отвёл взгляд. Мы снова вернулись к работе — к линиям, к теням на бумаге. Тишина между нами была не пустотой: она была безопасной, как возможность начать что‑то собирать заново.
— Я в 16, — ответил он. — Тогда я поспорил с друзьями, и мне в голову пришла фраза, которая оказалась хорошей. А что значит твоё тату?
— Там написано то, что отец всегда мне повторял: «Не делай того, от чего бы я ходил с опущенной головой». Я сделала его в 14. Помню, как подделала подпись мамы и пошла в салон. — Я чуть улыбнулась, вспоминая этот маленький, но важный шаг.
— А ты, оказывается, не такая уж и приличная девочка, Дженнифер Томлисон.
— Я просто непредсказуемая, — отшутилa я, хотя сердце немного сжалось.
— Ты там скоро? — осторожно спросил он.
— Ты можешь быть свободен. Рисунок я окончу одна.
— Можно посмотреть? — спросил он с интересом.
— Конечно же нет. Он не готов. — Я ощутила, как внутри всё сжалось от гордости за работу и одновременно от нежелания, чтобы кто-то видел мою душу, запертую на бумаге.
Когда Итан ушёл, я снова окунулась в рисунок, прорисовывая каждую деталь, каждый изгиб. Несколько раз мама заходила, тихо поднося кофе. Я поднимала глаза на часы и удивлялась — уже 5 утра. Сердце стучало в груди, но мне хотелось закончить рисунок как можно скорее. Когда мама встала, она не тревожила меня — она знала, что когда я рисую, я ухожу в другой мир, и лучше меня туда не тревожить.
Ровно в 9 утра я наконец отступила от бумаги, удовлетворённая. С последним взглядом на портрет я тихо подошла к комнате парня. Он спал в одних боксерах, мирно и спокойно. Я аккуратно поставила портрет напротив его кровати, на мгновение остановилась, чтобы оценить результат, и затем тихо удалилась к себе.
Теперь я могла спокойно лечь и закрыть глаза. Задвинув шторы, я почувствовала, как тело расслабляется. В голове ещё кружились образы последних дней, но в этот момент мне было всё равно. Я закрыла глаза и моментально уснула, оставив за дверью весь хаос мира.