Глава 21. Комната с закрытыми шторами
Для Айрин время остановилось в тот день у запертой двери. Октябрь девятого класса превратился в затяжной прыжок в бездну. Она перестала краситься, перестала завязывать свой привычный хвост — темно-русые волосы теперь висели спутанными прядями, закрывая лицо, как занавес.
Комната Айрин стала её склепом. Она проводила часы, лежа на кровати и глядя в потолок, где в полумраке ей мерещились очертания знакомого профиля. Шторы были задернуты круглосуточно. Свет причинял физическую боль, потому что он напоминал о том солнечном апреле в парке.
Айрин, деточка, поешь хоть немного, — мама стучала в дверь, принося поднос. — Макс звонил, говорит, ты в школу уже неделю не ходишь. Тебя же отчислят...
— Плевать, — глухо отвечала Айрин, даже не поворачивая головы.
Ей действительно было плевать. Без Марины школа превратилась в набор бессмысленных звуков и лиц. Без её «Hello, students», без запаха бергамота в коридоре, без её коротких, строгих, но таких нужных замечаний — зачем вообще туда идти?
Самое страшное наступало по ночам. Когда душевная пустота становилась настолько немой и невыносимой, что Айрин хотелось перевести её в разряд чего-то осязаемого. Чтобы она стала понятной. Чтобы она хоть на мгновение заглушила ту дыру, которую оставила Марина.
Она начала прятаться в ванной. Маленькое стальное лезвие от старого станка блестело под холодным светом лампы. «Если я почувствую боль здесь, — думала она, глядя на свое левое запястье, — может, перестанет болеть там, где она меня бросила?»
Тонкие красные линии проступали на бледной коже. Айрин замирала, глядя, как выступают капли. Это был обман, иллюзия контроля, но в пятнадцать лет это казалось спасением. Каждая полоска была посвящена ей. «За тот сентябрь». «За ту шоколадку». «За то, что уехала на рассвете». Теперь её гардероб изменился навсегда: даже в душном классе она сидела в толстовке, натянув манжеты до самых пальцев. Она прятала свои «метки» от всего мира.
Макс пришел к ней через две недели. Он просто вошел в её комнату, проигнорировав протесты матери, и сел на край кровати. В комнате пахло несвежим постельным бельем и отчаянием.
— Ты сдохнешь здесь, — просто сказал он, глядя на её бледное, осунувшееся лицо и огромные темные круги под глазами.
— И пусть, — Айрин даже не шевельнулась. — Мне не для кого выходить.
А для себя? — Макс со злостью дернул штору, впуская в комнату резкий, пыльный свет осеннего солнца. — Она уехала, Айрин! Она бросила нас! Нас двоих! Ты думаешь, мне легко сидеть за этой партой одному? Там пусто, Айрин! Там воняет этой новой училкой и тоской!
Айрин зажмурилась от света, и по её щекам впервые за долгое время потекли слезы. Не злые, не истеричные, а тихие и горькие. Она инстинктивно потянула рукава толстовки пониже, скрывая свежие шрамы.
— Она забрала всё, Макс... Она забрала меня.
В ту ночь Айрин впервые за месяц взяла в руки учебник истории. Она не стала его читать. Она просто открыла его на середине и увидела там забытый сухой лепесток белой розы — той самой, из первого букета. Она смотрела на него до рассвета, чувствуя, как внутри, под слоем ледяной депрессии и бинтов, начинает тлеть маленькое, злое и упрямое желание: выжить. Просто чтобы однажды встретить её и спросить: «Как ты могла?».