Энтони Джостен-Миньярд

Холодный воздух опалил мои лёгкие, когда я глубоко вдохнул, чтобы убрать ком в горле.

— Нил, ты можешь перестать стоять там.

Дверь позади нас скрипнула в ответ на мою фразу и Эндрю незаметно — если это резкое движение возможно не заметить — дернул кистью, выбросив сигарету.

— Прости, — Нил Джостен немного виновато стал рядом. — Я слышал все с самого начала.

— Все в порядке. Я с самого начала знал, что ты там.

— Как? — вырвалось у него.

— Путем сложных математических вычислений и вероятностей, основанных на аккомодации.

— Что?

— Я видел твоё отражение в лобовом стекле машины, — Нил усмехнулся.

— Что ж, это больше похоже на правду, — он перевёл взгляд на Миньярда  — О, Эндрю, ты можешь уже выдохнуть.

Изо рта Миньярда белым облачком вышел сигаретный дым и он закашлялся.

— Все нормально? — с лёгкой улыбкой спросил Нил.

— Ты знал.

— Я знал, — просто ответил он.

— И ничего не сказал.

— Тебе бы это не понравилось.

— И поэтому ты молчал, — эта фраза не звучала как вопрос, но определённо была им.

— Я знаю, что сигареты — это, в некоторой мере, твой якорь. Я не могу заставить тебя бросить его, если ты не готов к этому. Я также знаю, что иногда тебе нужно побыть наедине с собой. Всё в порядке.

— Ненавижу тебя.

— Знаю, — Нил сел на крыльцо с другой стороны от меня.

Я слушал этот тихий диалог посреди шуршания листвы прохладной осенней ночью и впервые за много дней в моей голове было совершенно пусто, а ещё было невероятно спокойно. Холодный воздух больше не пробирал до костей.

— И все же как ты понял?

— Как ты думаешь, откуда он нашем доме взялся мягкий шерстяной плед? Кто и зачем оставил его на подоконнике возле входа? И почему, в конце концов, он пахнет сигаретами? — Нил приподнял одну бровь и посмотрел на Эндрю — Я не дурак, Миньярд.

— Точно. Ты идиот, Джостен, — с таким же выражением ответил он.

Я не смог сдержать улыбку:

— Если мои отношения не будут такими же, то зачем мне вообще отношения.

— О, нет. Я спрыгну с крыши, если ты найдёшь где-нибудь такого же идиота, как Джостен.

— Смогу ли я тогда получить все твое имущество? — лукаво спросил Нил.

— Ну уж нет.

Мы сидели в тишине ещё некоторое время, пока я не нарушил её:

— Хотите узнать как я выбрался оттуда? — не дожидаясь ответа я продолжил. — Попал в больницу с диагнозом «анафилактический шок».

— Нет... — едва слышно произнес Нил, но я не мог позволить себе остановиться на этом. Я чувствовал, что они должны знать.

В приюте не знали когда я точно родился, поэтому моим днем рождением всегда был день, когда меня внесли в систему — 16 октября. Стыдно признаться, но в семье Эддингтонов я надеялся, что они вспомнят о моем дне рождении. Что ж, они этого не сделали, но это не мой настоящий день рождения, так что все было в порядке. Возможно, они вообще не празднуют дни рождения. Так я думал, но потом...

— Сюрприз! С днем рождения, сынок!

19 декабря. Суббота. Эддингтоны празднуют день рождение своего сына. Я тогда как обычно проснулся утром и спустился на первый этаж.

— Ты стал еще на год старше! Иди скорей задуй свечи!

Я чуть не расплакался прямо там. Грейс все время улыбалась, даже Чарльз выглядел счастливым, глядя на нее. Она испекла торт. Никто еще не дарил мне торт на день рождения. И он был действительно невероятно красивым, будто из магазина, украшенный взбитыми сливками, аккуратно нарезанными кусочками клубники, я еще тогда подумал: «Где она взяла ее посреди зимы?», шоколадной крошкой и...

орехами.

Понятия не имею, как назывался тот торт, но в нем определенно был арахис.

— Что такое, Мигель? Ты не хочешь попробовать?

Я мог бы испортить его. Да, это не было бы сложно. Опрокинуть, разлить чай или что-то в это роде, но... рука не поднялась.

— И ты съел его, — еле слышно произнёс Эндрю.

— Это был мой первый и, возможно, единственный торт на день рождения, подаренный и испеченный мне той, кого я считал матерью.

— Тебе не нравится?

О, её глаза были такими искренними и отчаянными.

Конечно я съел его.

— Что-то не так, дорогой? — спросила меня Грейс, пока я молча сидел и пялился в тарелку.

— Нет, все в порядке. Мне очень нравится, спасибо.

— Тогда что случилось?

— Я... я... у меня... просто...

— Мигель. Не мямли. Мама задала тебе вопрос, — строго произнёс Чарльз.

— Да, прости, отец.

— И?

— У меня аллергия на арахис... Прости, мама.

— Что за глупости, сынок, — улыбнулась Грейс. — У тебя определённо нет аллергии на арахис. Не неси чепуху.

Чарльз тогда странно смотрел на меня. Верно, его маленькая пьеса пошла немного не по плану и затрещала по швам.

— Но, мама...

— Разве я могла бы забыть про нечто настолько важное? Мигель, если не хочешь, так и скажи. Я не буду обижаться, — Грейс была явно очень расстроена, хотя и постаралась это скрыть.

— Нет, нет, я очень хочу!

— Так в чем тогда проблема? — я нервно кусал губы.

— Нет, ничего. Всё в порядке.

Торт был действительно вкусным. В меру сладкий и не слишком много крема.

А потом я не смог дышать.

Чарльз звонил в скорую, пока Грейс плакала. Понимал я это лишь отдалённо, голова болела, горло жутко чесалось прямо изнутри, но я не мог ничего с этим сделать, потому что тело не случалось и сотрясалось в судорогах. Было страшно слышать собственные хрипы. Затем стало темно.

Я чуть не умер тогда, проснулся уже в больнице. Скорая приехала вовремя, я бы задохнулся, опоздай они на несколько минут.

Полиция начала расследование в отношении этого дела, какая-то из медсестёр проговорилась:

«Примерно год назад семья Эддингтонов потеряла своего сына в автокатастрофе. На дороге возле дома восьмилетнего мальчика сбила машина, прямо на глазах у матери. Его не удалось спасти. Эта трагедия тогда получила широкую огласку, но никто в городе не знал, что спустя всего два месяца эта семья усыновила ребёнка.»

В результате расследования выяснили, что все, что сказала медсестра — правда.

Мигель Эддингтон — день рождения 19 декабря, 8 лет, жил в Бисби, светлые волосы, зелёные глаза.

Поле смерти сына Грейс Эддингтон нуждалась в помощи психолога, её почти отправили в клинику для душевно больных с диагнозом: психоз. Но после нескольких недель разговоров с мужем-психологом, она, казалось, начала приходить в себя.

Целый год об этой семье ничего не слышали, а история о «чудесном выздоровлении» стала практически местной легендой.

Но вот, спустя год, в больницу попадает другой Мигель Эддингтон, о котором никто и никогда ничего не слышал.

Полиция спрашивала о моей жизни в этом доме, а я рассказывал все как есть. О страхе перед Чарльзом, о слезах Грейс, о книгах со сказками, о шоколадном печенье, о моей собственной комнате и о днях, проведённых запертым в ней. Я не понимал почему они смотрят на меня так странно.

После больницы я вернулся в приют и больше никогда ничего не слышал о Чарльзе и Грейс Эддингтон. Люди предпочитали молчать об этом случае.

Мои слова потонули в тишине. Через некоторое время Эндрю спросил:

— Между твоим возвращением в приют и встречей с нами примерно год. В этот год ты был в какой-то ещё семье?

— Да. Но там ничего интересного. Целых трое приемных, двое своих детей и отец-алкоголик. Нельзя было шуметь, метаться под ногами, громко разговаривать, вызывать проблемы или вообще как-то напоминать о своём существовании. Мы сбежали, все пятеро. Их лишили родительских прав.

— Я обниму тебя, да или нет? — аккуратно спросил Нил.

— Да  — он еле ощутимо обвил меня руками. Тепло. Через минуту я почувствовал чужую спину, прижатую к моей спине. Эндрю.

Ощущая их молчаливую поддержку, я, наконец, позволил себе расплакаться как ребёнку, которым я и был. Нил пах цитрусами и горьким кофе, а Эндрю сигаретным дымом и молочным шоколадом, но не тем шоколадом, который Грейс ставила в печенье и не тем кофе, который Чарльз пил по утрам, нет.

Они пахли как дом, на вкус были как соль и ощущались как счастье.