ГЛАВА 3
Цой бежал сломя голову, оставляя позади сломанные ветки хвойных деревьев. Убегал, не оглядываясь, гневно проклиная и браня себя за собственную глупость: когда входил в дубовую рощу, задумался о том, что еще могло скрывать бесчисленное множество деревьев, и забыл открыть флягу с мочой беса. Ее едкий запах отпугивал большинство здешних хищников.
Каждый искатель знал: при выходе в Каторгу всякие мысли следует оставлять в Домах, — в диких землях все решали инстинкты, и только они.
Искатель мчался вперед, оставляя глубокий след на густом красно-рыжем мхе, а прямо за ним, чувствуя страх и запах, рыча от удовольствия погони, гнался толстопард — свирепый хищник зеленоватой шерстки, несравненно маскирующей среди живности рощи.
Ядовитых ягод кровоглаза с собой не оказалось, Цой как раз направлялся за ними, а флягу открывать было поздно, зверь давно почувствовал превосходство и понимал: маленький Цой — не огромный и страшный бес.
Хищника уже не остановить. Стрелять из Ататашки нельзя, только не в лесу — верная дорога в могилу.
Цой сновал меж высоких деревьев, стараясь оббегать массивные плачущие. Перепрыгивал через небольшие овраги, заныривал, проскальзывая под завалившимися стволами, а зверь все никак не отставал, гнался за добычей, рыча и клацая изогнутыми зубищами совсем близко. В честной схватке толстопарда не одолеть, искатель это понимал. Двухсот килограммовая туша — сгусток мышц и неистовой ярости вмиг разорвет на части острыми, как бритва зубами и когтями, размером с три человеческих фаланги. Единственный шанс спастись — выскочить на открытую поляну, и Цой со всех ног несся именно туда.
Уже недалеко, совсем близко.
Не сбавляя скорости, обмакнул два пальца в пыльцу в кармашке на груди кожанки и живо втер в язык. Сглотнул и всплеск энергии ударил в организм — бежать вдруг стало легче и быстрее, ноги понеслись по влажной земле, как по ветру и расстояние между ним и хищником медленно увеличивалось.
Цой вырвался из непроглядной рощи на поляну; алый мох под ногами сменился зеленой травой, кончики которой блестели в лучах едва выглянувшего солнца. Заорал, что было сил не жалея глотку, стараясь привлечь внимание.
Взбегал на холмик, перепрыгнув небольшой журчащий ручеек. Зверь не отставал и лихо метнулся за ним.
Цой бежал наверх и взмокшим лицом почувствовал дуновение ветра — получилось! Оказавшись почти у самой верхушки холма, прикрыл голову обеими руками и рухнул наземь. Толстопард взревел и прыгнул следом, выставив лапы в финальном рывке. Вылетевший из-за холма орлолиск, раскинувший в воздухе огромные крылья, блеснувшие синевой в свете солнца, на лету подхватил толстопарда и, сцапав зверя в могучих когтистых лапах, издавая грубый, резкий крик, унес хищника высоко в небо.
Измучено дыша, искатель уткнулся лицом в зеленую траву, кожей ощущая колкие кончики, прохладу утренней росы. Сердце бешено билось, отдавая болью в горло; когда действие пыльцы отпустит, тело заломит, а мышцы будут здорово болеть. Никогда прежде Цой не был так обязан другому хищнику и безмолвно благодарил его за помощь.
Послышался шелест травы, но не естественный, что получался от веянья ветерка, а осторожный и аккуратный, крадущийся, следом, шипение — ласковое, успокаивающее. Цой поднял измученные усталостью глаза, увидел угловатую голову ползущей к нему змеи — треуголка. Не найти слов, которыми бы удалось передать гримасу разочарования, одолевшую его лицо в тот момент. Змеюка, напротив, словно облизываясь, показывала разделенный натрое розоватый язычок. Ее яд он переживет, а вот она свой собственный укус — нет.
Искатель моргнуть не успел, как гадюка бросилась, впившись в щеку. Прыснула ядом. Жар, быстро охвативший голову, а затем и все тело, вызвал судороги, а после Цой потерял сознание.
«Двести два», — первая мысль, мелькнувшая в голове. Сколько времени пролежал, сказать нельзя, но недолго, учитывая, что мышцы продолжали непроизвольно содрогаться, а по телу частенько пробегала щекотливая дрожь.
Бросало в озноб. Цой сильно взмок.
Организм посредством пота избавлялся от яда, а бесья кожа, которой он плотно обмотался под одеждой, практически не пропускала влагу — все до жути неприятно слиплось. Змеюка оказалась молодой, потому Цой и пролежал трупом совсем немного. Треуголка так и сдохла, вцепившись в лицо; живут, мерзопакостные, до первого укуса, а остальное время заглатывают детенышей тролликов и прочую мелочь. Кусаются от осознания, что не переживут встречи с крупным противником.
Оторвал гадюку от онемевшей щеки и бросил рядом. Чуть позже приготовит и съест — мяско у нее крайне вкусное, тает во рту, а кожица пойдет на мешочки для хранения пыльцы.
Встать не мог, потому, повернувшись, кубарем скатился к ручейку и, угодив в него головой, начал жадно глотать бегущую воду.
Утоляя жажду, краем глаза заметил двух человек метрах в двадцати, — мужчину и женщину. Проследили за ним и его побегом от толстопарда. Мужик грязный, небритый, тяжело дышал, а женщина — чумазая, добротная; взмокшая смуглая кожа, как и маслянистые волосы, поблескивали в утренних лучах солнца. Шли налегке — искатели, как и Цой. Оба измотанные погоней и злые. Едва успели выйти из леса и, увидев лежавшего Цоя, замерли у плачущих стволов деревьев. Стояли и недобро смотрели, как он тяжело поднялся на ноги, с трудом совладав с собственным телом. Яд треуголки еще действовал. Цой хотел предупредить, но смог издать лишь пустой звук; тело противилось, а когда мужик опустил ладонь на мотоциклетную рукоять, спаянную с лезвием секача, помогать искатель раздумал.
— Есь чо? — грубо бросил сдавленным, запыхавшимся голосом.
Цой молчал, стараясь не выдать взглядом мыслей; заставил себя не смотреть на плачущие стволы деревьев за их спинами.
— Глухой, а? — выкрикнула женщина и сделала шаг, хрустнув веткой под ногами и в следующий миг, сверху, из густой листвы дуба, выпал кокон. Раскрывшись на лету, сцапал за секунду и живо утащил наверх, в листву, оставив после лишь падающую труху.
Мужик, стоявший рядом, опомниться не успел, как его постигла та же участь.
Цой неспешно наклонился, неуклюже черпнул прохладной воды из ручейка, вытер лицо и растер припухшую онемелую щеку.
Услышав крик орлолиска, инстинктивно пригнулся и огляделся, — ничего, а секунду спустя с неизвестной высоты на холм рухнула туша толстопарда. Зверь протяжно и с болью взревел, похоже, от падения переломал все кости, а сверху, угрожающе размахивая крыльями, подоспел орлолиск. Легко приземлившись на лапы, чудище несколько раз кругом обошло добычу, словно плетью удовлетворенно хлестал по ней длиннющим раздвоенным хвостом с окостенелыми зазубринами, а затем, прижав толстопарда мощной лапой, добил одним точным ударом острого клюва по голове и взмыв в воздух, утащил добычу в гнездо.
Цой ненавидел и проклинал Обелиск за воздействие, оказанное им на природу: мутировавшие животные, твари им порожденные, далеко не все агрессивные, но страшнее всего оказались те, что находились внутри. После Крушения они расселились, стали плодиться. Словом, заполучили в цепкие, хищные лапы новый дом. Цой был абсолютно уверен, — чудища, бежавшие с Обелиска, рождены где угодно, но только не на Земле.
Он не встречал их изображений и описаний в тех редких книгах, что находил в вылазках, чудом уцелевших после событий Крушения. Поначалу Цой зарисовывал и записывал описания чудищ для себя. Только со временем заметки переросли в Монструм, который, даже спустя долгое время продолжал пополняться новыми описаниями.
Искатель не переставал гадать, какие тайны скрывал Обелиск за черным металлом, но и выяснять их не стремился. Одним из таких секретов, как полагал Цой, были Нелюди — с виду ничем от человека не отличавшиеся, но способные на чудные, невозможные вещи. Искатель не мог знать их истинного происхождения, однако было у него два домысла: то ли они, как и чудовища были на Обелиске до падения, то ли люди стали такими под его воздействием после Крушения. Сам Цой склонялся ко второму домыслу, поскольку за всю жизнь видел другого нелюдя лишь раз. Худощавый мужик невиданной силы, облаченный в странный костюм, целиком обтянутый жгутами-волокнами, с необъяснимой легкостью голыми руками валил толстые стволы деревьев. Цой решил не выяснять цель этого действа — так и растворился в листве, оставшись незамеченным. Поговаривали, что ходят по земле нелюди, способные незримо двигать всякого рода предметы, или подчинять своей воле людей, принуждая их делать странные поступки, но так, в основном мужики, попадаясь, оправдывались перед своими женщинами за влечение к девицам моложе или винили во всем наебаб.
Сам Цой никогда не верил в то, чего не видел, хотя признавал — Обелиск в корне изменил мир.
Уходить с полянки Цой не спешил. Коконы, как было известно из его же заметок, поедали существо, соразмерное человеку за час, иногда за два, если кокон попадался ленивый, или человек упитанный. Последние встречались даже реже нелюдей, разве что Старый, но тот был толстым, потому что буквально сидел на пайках и мог позволить себе наедаться до отвала.
Судя по тому, как энергично сжимались в листве деревьев два кокона, Цой заключил, что ему попались те еще трудяги, и предположил, — справятся они минут, может, за сорок. В этом была их главная особенность. Коконы поедали исключительно плоть, оставляя прекрасно обглоданные кости и самое важное в случае людей, — пожитки: оружие, одежда, припасы, словом все, чем были богаты жертвы, или желудки тварей крупнее, выбрасывалось наружу. Именно так Цой оказался обладателем отличнейшей пары ботинок, хоть их и пришлось долго отпаривать, очищая от коконовской слизи, да и сейчас они заметно износились. А так же «Ататашки», так искатель прозвал автомат, стрелял из которого крайне редко, почти никогда.
Искатель расположился неподалеку от плачущих деревьев, сокрыв свое присутствие листвой и ветками. Флягу с мочой беса открывать не стал; моча, отпугивающая одних хищников, могла привлечь самца или самку беса, но Цой точно знал: бесы в Дубовой роще не водятся. Он не открывал флягу, потому что коконы, уловив присутствие беса и инстинктивно боясь оказаться у него в желудке, не выпустили бы добро, не входившее в их излюбленный рацион.
Спустя сорок минут, как и предполагалось, Цой наблюдал за тем, как коконы, насытившиеся и набухшие от пищи, открылись, как распустившийся бутон, выпустив все добро наружу. Внутри алых стенок, похожих на губку, виднелись сотни игл самых разных размеров, больших и не очень. Именно через иглы в жертву поступала жидкость, разлагавшая тела и превращавшая их в жижу, после чего стенки впитывали в себя все соки и питательные вещества.
Выходить из укрытия Цой не спешил. Прежде нужно убедиться, что никто кроме него не претендует на добычу. Времени полным-полно. Проголодаются коконы часов через семь минимум, а в ближайший час или два все их естество будет занято исключительно перевариванием пищи и ничем другим. Именно в этот промежуток времени коконы крайне уязвимы и бесчувственны ко всему происходящему вокруг — хоть пляши под ними. Этой особенностью Цой пользовался особенно бессовестно.
Еще около получаса лежал неподвижно, замаскированный листвой, выжидая и всматриваясь в рощу. Щедро залитая солнечным светом выглядела непередаваемо красиво, почти сказочно. Все вокруг казалось таким безмятежным, умиротворенным и гармоничным; густая листва деревьев шелестела и переливалась множеством оттенков зеленого, а по земле стелился красный мох, делая картину необычайно контрастной. Лишь легкое завывание ветерка нарушало идиллию спокойствия, неся из рощи душистую помесь запахов всего многообразия того, что там росло, жило и гадило.
Цой ждал, но никто не появился; с опаской оглядываясь, добрался до вещиц, что высвободили коконы и неспешно осмотрел. Первое бросившееся в глаза, — мешочки с пыльцой. Расстегнув кармашек на кожанке, осторожно, не дыша, пересыпал пыльцу внутрь. Не хотел, чтобы гадость эта в еще больших количествах попала в Дома и травила там детей, лучше травиться самому. Да и путешествовать с пыльцой всяко лучше, чем без нее, а порой и веселее — не заскучаешь, мерещилось всякое. Следом в глубине ранца сверкнула пара достаточно острых ножей, топорик и очень хороший бинокуляр, — Цой заменил им свой. Обнаружились и два магазина с патронами, из которых полон был только один, пистолет с обоймой и автомат, — все это уложил в ранец, принадлежавший одной из жертв, и отложил. В другой мешковатой сумке приметил два уплотненных пакетика с пайками, их оставил себе, а также скрученные листья грина, из них могло получиться еще около тридцати пайков. Нашлись и зажигалка, две бутылки с водой и, что не удивительно, — Монструм. Красный томик в мягком переплете слипся, но судя по оставленной закладке до раздела с описанием коконов и того, как их вычислить по массивным деревьям и черной слизи, что стекает вниз по стволам, оставалось две страницы. Отсюда и название «плачущие». Если бы дочитали, то знали, что деревья эти нужно обходить за десять-пятнадцать шагов. Две страницы и две жизни удалось бы сохранить. Жаль только, выглядели они враждебно и смерти одного из них, наверное, было не избежать.
Если верить карте, обнаруженной глубже в мешке, мужчина и женщина были родом из Каземат и именно родом, а не трудились там за пайки. Понял это по рисунку и тому, с какой любовью и особой тщательностью башни Каземат начерканы на карте. Дома Баззарра и Каземат не враждовали, как и остальные четыре Дома, дружили, но не настолько, чтобы возвращать вещи погибших в диких землях.
Нашел — забирай. Первое правило Каторги.
Цой сверил их карту со своей; его оказалась намного информативнее, содержала куда больше отмеченного. Он прекрасно знал те малочисленные точки, нанесенные на карту искателей Каземат. Далеко забрались, удалившись от южных земель. Неужели наскучил сбор пыльцы?
Коконы свернулись, как набухшие слизняки и продолжали переваривать пищу. Цой связал сумки, после чего из широкой лямки рюкзака, что висела через грудь, вытянул один из шести самодельных метательных ножей. Отошел в сторонку и, прицелившись, метнул нож в один из коконов; в тот, что висел ближе к стволу. Лезвие вошло мягко, точно туда, куда он хотел — в наросток размером с человеческую голову у самого основания. Кокон начал сокращаться быстрее, а затем вытянулся, словно в предсмертном выдохе, выпустив под себя алую жижу, и рухнул наземь.
Зрелище было противным до безобразия. Первые несколько раз Цоя выворачивало не хуже кокона. Теперь привык, наблюдал, не моргнув глазом.
Не хотел терять больше времени, окинул взглядом часы, надежно вшитые в кожаный нарукавник — стрелки за треснувшим стеклышком показывали полдень. Принялся запихивать рюкзак и сумку-мешок обратно в кокон. Покончив с укладкой добычи, вынул нож из наростка и просунул в рану руку, ощутив неприятное тепло и вязкую жидкость, обволакивающую кисть. Потянул, нащупав нужное сухожилие, и кокон затянулся.
Цой обвязал себя воздушным корнем кокона и полез на дерево. Добравшись до крепкой ветки, перекинул через нее корень и, ухватившись за него, сиганул вниз противовесом, подняв кокон наверх — от живого не отличить. Надежно закрепив корень за ствол дерева и умеючи, как бы хаотично набросав листву, отметил место на карте. Позже передаст данные Старому и сюда, за добычей, придут собиратели. Из коконов получались отличные тайники — никому не придет в голову искать в них что-то, а если кто захочет, так второй кокон, оставленный в живых, вмиг обратит того в пищу. Надежней охраны придумать нельзя. Если Каторга что-то дает, дары нужно использовать с умом, пусть и себе на пользу.
Искатель глянул на миниатюрный компас, закрепленный на кожаном нарукавнике рядом с часами, выбрал направление и, как и планировал, отправился дальше на запад.