ГЛАВА 2
Цой шустро спустился с пятнадцатого этажа северной Сестры по лестничным пролетам. Мог воспользоваться одним из лифтов, но те работали ужасно медленно и скрипом нагоняли жуткую тоску. Молниеносно спускаться вниз разом перепрыгивая пять, а то и десять ступеней минуя пролет за пролетом много лучше; своего рода утренняя зарядка организма, настраивающая на нужный ритм.
Через три с половиной минуты быстрого спуска, Цой выскочил на просторы довольно большого внутреннего двора, окруженного четырьмя шестнадцатиэтажными высотками. Между ними жители Баззарра воздвигли массивные прочные стены из грузовых контейнеров, которые продолжали укреплять, заливая цементом и усиливая железными балками.
Солнце взошло, но теплые лучи не успели проникнуть за высокие ограждения, а жизнь за ними давно пробудилась и била ключом: водители Домов подготавливали тягачи к обратной дороге, звенели разводными ключами, заливали сыворотку против обсеменения в специальные баки, которую распыляли на единственной уцелевшей дороге, связывающую семь Домов. Старатели неспешно убирали последствия вчерашней гулянки, собирая бутыли от гона, пакетики от пайков и пыльцы, чью-то одежду. Барабанщик, тарабанивший на ударных всю прошлую ночь вовсе поленился уходить. Так и уснул, облокотившись на инструменты, а здоровенный красный попугай Буч, прилетавший каждое утро на завтрак, сидел на голове музыканта и мощным изогнутым клювом постукивал по мембране барабана, издавая забавные звуки.
Жители трудились вовсю, занимаясь своим ремеслом; кто над посевами грина в заводи, кто выделкой кожи убитых зверей, кто очисткой воды с помощью хитрого и внушительного приспособления, собранного по чертежам Старого мира. Кто-то подготавливал снаряжение для искателей, собирателей и оборонителей, но в основном, последним. Искатели и собиратели трепетно относились к своей экипировке и всегда перепроверяли сами, на всякий случай; от ее состояния зависела их жизнь.
Детишки помладше играли в «чудо-людо»: одни притворялись чудовищами, а другим притворяться не приходилось, они оставались людьми и радостно боролись друг с другом. Глядя на них Цой не мог сдержать улыбки, да и не незачем было. Только здесь, за стенами Баззарра, люди побеждали чудовищ с завидной регулярностью.
И пока маленькие резвились, детей постарше натаскивал бывалый искатель Вирт, получивший травму и более не могущий ходить в Каторгу. Как-то он отправился в земли железных цветов и, угодив в пучину, потревожил обитавшего там жирвяка. Вечно голодное чудище и оттяпало ему левую ногу выше колена. Непостижимым образом Вирту посчастливилось вернуться, а врачевательнице Гере, мастерски заменить отхваченную конечность импровизированным стальным протезом. Помнится, больше никому и никогда не везло так, как в тот день свезло Вирту.
Искатель направлялся к лавке Старого, оставляя позади радостные возгласы и басистые россказни Вирта о том, как уберечься от йухов. Лавка находилась на подземной стоянке в самом центре Баззарра, под трехэтажной постройкой Старого мира — главным зданием Петра домоправителя, что почти полностью заросло вьюном. Под землей лавку окружали прочие достопримечательности: Яма, харчевня «Томатный Грибок», игровой лабиринт для тролликов, а поодаль от всего этого мракобесия теснилась небольшая заводь с живой водой, в которой под чутким руководством Старого каторжники взращивали ростки грина. Жизнь внизу не всегда искрила той энергией, творившейся на этажах «Четырех Сестер» — так жители Баззарра называли четыре многоэтажки, — жилой комплекс, построенный Старым миром, ныне верно служащий домом и надежной защитой от беспощадной природы и ужасов, царящих снаружи.
На этажах можно было найти больничку, самое чистое и вылизанное место во всей Каторге, — так говорила Гера, а значит, так оно и было. Бордель, где женщины могли подарить любому желающему немыслимые ласки, доставить невиданное удовольствие. Школу для детишек, где единственной наукой являлась Каторга и ее изучение. Различные мастерские, где каторжники восстанавливали вещички Старого мира. Встречались даже площадки, оборудованные для тренировок, но ничто не закаляло человека так, как закаляла Каторга.
При всем обилии и разнообразии имеющегося в Четырех Сестрах, многие этажи пустовали, но содержались в максимально возможной чистоте и порядке, как и территория остального Баззарра. Каторжники знали, как это бывает: Каторга пускает корни всюду, где ослабил хватку человек.
Сестры с легкостью могли приютить до четырех тысяч человек, но жили за их прочными стенами не более семисот, — людей оставалось не много и с каждым новым днем за пределами Баззарра и стенами других Домов их количество неумолимо сокращалось.
Входом в лавку служил немного прогнивший, но усиленный контейнер, перекрашенный несчетное количество раз и соединенный с бетонной постройкой. Выгоревшая краска контейнера давно облупилась, оголив рыжий металл. Двери неустанно сторожили два брата — крепких молодца — Иван и Илья; один брат был старше другого на целых три минуты, только беда заключалась в том, что даже старожилы Баззарра не помнили, кого их мать назвала первым. Споры о старшинстве братьев не угасали по сей день, и подчас переходили в мордобой, служивший своеобразной разминкой. Иван, уделяя больше внимания иллюстрациям, с неподдельным интересом рассматривал «Монструм», вручную переписываемый корпящими над бумажным станком написателями по наблюдениям и заметкам Цоя.
В целях минимизации ущерба здоровью человека, лавка обслуживала только одного клиента за раз; не то чтобы людей было много и кто-то воровал, но так завелось со времен, когда численность каторжников намного превышала нынешнюю.
Илья в ленивом приветствии мотнул головой; большой хмурый лоб обильно покрылся каплями пота, и редкие каштановые волосы взмокли, слипшись с кожей.
Жара стояла ужасающая.
— Вот те на! Как остригли, Цой! — глумливо подметил Илья. — А то в Яме на человека похож не был.
Цой небрежно коснулся головы, коротких криво остриженных волос, ощутив пальцами впадину шрама, затем рука сползла к щеке и челюсти. Грубая кожа оказалась гладковыбритой, от окладистой бороды не осталось и следа, только треск зачатков щетины.
— Цой, — оторвавшись от изучения неважно нарисованной иглаптицы, обратился Иван, — продолжение-то будет?
Проходя внутрь, Цой неразборчиво пробурчал в ответ что-то нечленораздельное.
Иван и Илья закрыли за спиной гостя массивные двери контейнера, пугающе скрипнула задвижка, и на секунду все окутало мраком, но только на секунду, потому как спереди в контейнер моментально просочился луч тусклого света; просвет становился шире, пока полностью не вытеснил мрак.
— Эге-гей! Цой! — басистым рокотом приветствовал Старый, раскинув в стороны волосатые ручища. — Ай, молодца! Он бросал руки в воздух, как бы изображая сражающегося в Яме Цоя, но действо вызывало лишь улыбку, поскольку мясистое тело лавочника походило на неваляшку. — Сколько добра для нас заграбастал, а! — не скрывая радости, продолжал Старый. — Шесть Домов и столько всего навезли! Столько на брутов поставили! А сколько оставили... У-у-у! Ну, Цой! Ай, молодец! Закрома под завязку забили! Аж трещит! Точно тебе говорю! План Петра того и гляди сработает... Ну, если, маяки расставить к зиме успеем.
Цой подошел ближе к прочной решетине, и после крепкого рукопожатия, выложил на пошарпанную деревянную столешницу прилавка свертки — карты и места, отмеченные им в вылазках.
— К югу от Обелиска, — начал он, постукивая пальцем в развернутый толстый пергамент, — километрах в семидесяти — живая вода, пригодная для грина. Твои, чего, растут?
— Как на бобах, Цой! Как на бобах! — ответил старьевщик, радостно оскалив желтые зубища, меж которых встряли остатки листьев грина.
— На дрожжах, Старый, — поправил Цой.
— Да йухи с ними! — весело отмахнулся мясистой рукой. — Я ни того, ни другого в глаза не видел. Ты токо погляди, — восхищенно указав на пол из толстого пожелтевшего стекла, под которым в мутной воде росли крупные продолговатые зеленые листья грина — растение, по словам написателей, появившееся после Крушения. Грин крайне полезен для организма, а в высушенном виде становился пайком — едой и одним из ценнейших предметов обмена. — Видишь? Я в резервуар лампы прикрутил. В остатках книжонки «Необыкновенное садоводство» вычитал, ага. — Все еще зеленые, но давно потускневшие глаза старьевщика заблестели и с непередаваемой любовью глядели на плавающие в воде водоросли. — И чесслово, Цой, расти быстрее стали!
Цой оторвал взгляд от подсвеченной теплым светом воды и вернулся к картам, которые начеркал угольками и указал на зарисовку, немного напоминающую собаку. Рисовал не лучше десятилетнего ребенка, но все сведения его, как карты, так и заметки в Монструме множество раз спасали людские жизни. Правда, никто из них не знал и никогда не узнает цену, которую порой приходилось уплачивать за эти знания.
Старый вытер руки о плотный замызганный фартук с многочисленными карманами, увешанный разными инструментами. Опустив на глаз многоскоп, вытянул из него металлическую указку, на которую крепились пожелтевшие у краев линзы самой разной кратности. Выбрал лупу и, вдумчиво поглядев на карту, спросил:
— Эт калебы штоле?
— Они. Стая целая, да и выводок, судя по пискам. Собирателей отправишь, пускай днем к воде идут, а то ночью пожрут.
— А это... бездомные? Прямо подле воды.
Цой кивнул.
Бездомными называли дикарей, живших вне стен домов. Агрессивные, обитали в землях Каторги небольшими группками, жили набегами на собирателей, тягачи и друг на дружку.
— Только лагерь стоит. Калебы в ночь напали и пожрали дикарей. Теперь псинам будет, чем потомство кормить. Плодятся твари не хуже тролликов.
Выслушав искателя, старьевщик достал из-под прилавка железный короб; ржавый, чуть измятый и со скрипом открыл крышку. Прошуршал там тучными пальчиками и выложил десять пайков с ладонь размером, уплотненных пакетиками.
— Куда дальше-то, Цой?
Цой не ответил.
Старьевщик выложил еще пять пайков, и глаза его сверкнули хитрецой.
— Цой, ты, это, хоть расскажи, как беса уложил, а? — хитро вытянув шею, вопрошал Старый. — Вдруг, помрешь где, а народ не узнает. Шкура-то он какая! Легкая, прочная, а красивая, сука, до слез!
Цой окинул довольным взглядом угольный безрукавный полу-плащ, который носил с гордостью и вполне заслуженно. Накидка, достававшая до колен, нарезана из плотной бесьей шкуры, пожалуй, самого опасного чудища, появившегося после Крушения. Помимо красоты, шкура славилась необычайной прочностью — порезать и проткнуть такую, дело крайне нелегкое, оттого и бес считался одним из самых живучих чудищ Каторги.
— Как-нибудь расскажу, — отвертелся Цой и Старый, расстроенно поджав потрескавшиеся губы, с наигранной театральностью демонстративно переместил один паек обратно в железную коробочку и закрыл ее, игриво пристукнув по крышке пухлым кулачишком.
— Ну, исправного компаса, искатель. — Добро напутствовал Старый, и еще заботливее добавил: — Ты толкмо, это... смотри, не помри.
Цой молча сложил пайки в сумку, что висела через грудь, в подсумок, сделанный из бесьей кожи, поправил висевшие за спиной ножны Ляли-Оли, обтянутые кожей каанаконды, и вышел, закрыв за собой массивную железную дверь.