Глава 3.
Лагерь мотыльков. Новосибирская зона отчужденных пространств...
– УБИЛИ!.. УБИЛИ!.. УБИЛИ!..
Сиплый, надорванный, полный ярости голос эхом метался среди огрызков стен.
Максим остановился, озираясь по сторонам.
Руины близлежащих зданий, в подвалах которых располагались герметичные убежища лагеря, щерились черными провалами окон. Поздний вечер моросил нудным дождем. Кое-где на верхних этажах искаженных пульсациями построек мелькали тени – это дежурные снайперы, привлеченные криками, рискнули покинуть позиции, выглянуть, любопытствуя что же произошло?!
Огромный детина – сталкер по кличке Демон: – стоял посреди квадратного внутреннего двора, ограниченного периметром бетонных блоков, установленных в качестве символической защиты от механоидов. Его волосатые руки, испачканные кровью, были в этот миг воздеты к серым небесам, на искаженном гримасой злобы лице читалось выражение растерянности.
Один из обитателей герметичных подвалов, случайно, не по своей воле оказавшийся поблизости, застыл как вкопанный. О скверном характере Демона в лагере знали все. Необычайно сильный, глубоко и безнадежно инфицированный серебристой проказой Зоны, он внушал только отвращение и инстинктивный ужас.
Один из обитателей герметичных подвалов, случайно, не по своей воле оказавшийся поблизости, застыл как вкопанный. О скверном характере Демона в лагере знали все. Необычайно сильный, глубоко и безнадежно инфицированный серебристой проказой Зоны, он внушал только отвращение и инстинктивный ужас.
– Кого убили-то? – раздался робкий вопрос. По голосу, искаженному защитной дыхательной маской, было невозможного определить, кто из обитателей «Греховного Пристанища» решился расспрашивать разъяренного, похожего на мясника сталкера.
Тот медленно повернулся.
Максиму стало жутковато. Не от факта, что кто-то погиб, нет, такие известия приходили ежедневно, а от внезапного и острого осознания обстановки происходящего. Перемазанный в крови Демон стоял среди ржавых обломков детской игровой площадки, в аккурат там, где раньше была песочница. Рядом коряво изгибались два турника, покрытые окалиной, искаженные прошедшей тут волной аномальной энергии Узла. Чуть дальше высилась изогнутая, скрученная в немыслимый узел лесенка, щедро посеченная пулями, несколько сплавленных в единый ком качелей и горок превратились в жутковатую абстрактную фигуру.
– Греха убили!.. – упавшим голосом произнес Демон. – Кто-то из вас! – снова взъярился он. – Твари! Очередью половину башки снесло! Прямо в магазине, за прилавком! Ну да ничего! – Сталкер сжал огромные кулачищи. – Сейчас разберемся!
Надо торопиться, – подумал Максим. Жизнь в лагере, и без того невыносимая, теперь обещала стать совсем скверной. Туповатый и скорый на расправу Демон на самом деле не станет искать виновника, а прибьет первого, кто под руку попадется, на том, наверное, и успокоится. Может быть, сам Греха и убил, вон руки все в крови. Подомнет теперь под себя прибыльный бизнес. Хотя нет, не потянет. Тут хитрость, изворотливость нужна, а у Демона одни мышцы...
Он ни на секунду не забывал, с какой целью вернулся в лагерь. Поднявшаяся суматоха только на руку. Макс незамеченным проскользнул в «рабский» сектор. Охранника в тамбуре не оказалось. Что ж, ему повезло. Вернувшаяся злоба толкала вперед, к мести за все страхи и унижения, которые он перенес за пару месяцев пребывания тут.
* * *
Дверь в лабораторию мнемотехника, как обычно, не запиралась. Это помещение, окутанное зловещей аурой, отпугивало не только мотыльков, но и сталкеров. Сюда редко кто приходил по доброй воле.
Войдя внутрь, Максим осмотрелся.
В первый момент его постигло разочарование, похоже, мнемотехник куда-то ушел, может, на труп торговца взглянуть, а может...
– Тебе что тут надо, сталкер? – внезапно раздался хорошо знакомый каркающий голос.
Фигура Пингвина появилась из сумрака.
– Оглох? Что надо, спрашиваю?
Максим коснулся сенсора, поднимая дымчатое забрало боевого шлема. Конечно, в такой экипировке его все будут принимать за вольного старателя.
– Узнал?
– Тьфу! – Пингвин злобно прищурился. – Напугал. – Он окинул фигуру Максима оценивающим взглядом и вдруг рявкнул: – Почему вчера не явился?! Думаешь, труп в руинах ограбил и теперь крут? А скорги? Ну-ка, снимай свое барахло – и в кресло, живо!
Максим побледнел.
Страх, крепко въевшийся в душу, заставивший вздрогнуть, отвести взгляд, улетучился так же моментально, как возник.
Пингвин, прихрамывая, вразвалочку подошел почти вплотную, и это стало роковой ошибкой мнемотехника. Максим в припадке ярости схватил его за горло. Сервоусилители брони позволили одной рукой приподнять грузное тело. Точно так же, не так уж давно, на глазах Максима, Демон, встречавший группу пленников в Сосновом Бору, едва не придушил вербовщика.
Пингвин захрипел, двумя руками вцепился в запястье душившей его руки, но без толку.
Его глаза медленно вылезали из орбит.
– Макс... Что ты делаешь... сдохнешь ведь?.. – роняя слюну, прохрипел он.
Максима передернуло от отвращения. Он думал, что агония Пингвина станет сладкой, справедливой местью, но хрипящее, дурно пахнущее, конвульсивно извивающееся тело внушало лишь отвращение, и он инстинктивно разжал пальцы, толкнув наполовину задушенного мнемотехника в кресло.
– Скорги, говоришь? – Ствол «Шторма» уперся под дрожащий подбородок Пингвина. – Где баночку с краской хранишь, тварь?
У Пингвина все плыло перед глазами. Такого шока он не испытывал давно. Правило грубой звериной силы, против которого он научился бороться, став мнемотехником, снова безотказно сработало – Максим не был имплантирован, и Пингвин, способный вмиг поставить на место любого из сталкеров, вдруг оказался совершенно беспомощен.
– Я не стану тебя убивать... – Голос Максима прозвучал хрипло, прерывисто. – Просто расскажу всем в рабском секторе, что серебристые пятна – это не скорги, а краска. Тебя на куски порвут.
Лицо Пингвина стало серым.
– Макс, ты рехнулся! – Он все же нашел в себе силы защищаться, хотя бы угрозами и увещеваниями. – Ты хоть понимаешь, против кого пошел?
– Ты мне сейчас о Ковчеге рассказывать станешь? О Хистере, который разрешает существовать лагерю? Лучше заткнись. Для каждого из вас найдется пуля. Грех еще легко отделался! – Глаза Максима покраснели от ярости. Все-таки вмиг из шкуры раба не выскочишь. Где-то в подсознании все еще силен был страх и перед этим помещением, и перед проклятым креслом с распластавшимся в нем полузадушенным мнемотехником.
– Макс, разойдемся по-хорошему!
– Откупишься? Чем?
– Я тебе импланты дам. Самые лучшие! Самовживляемые! Это последние разработки!
– Ковчеговские?
– Да! Да!
– Ну, показывай. – Максим убрал ствол от дрожащего подбородка мнемотехника.
Пингвин, видимо, не веря, что еще жив, кое-как выбрался из кресла, потянулся к своему столу.
– Если там у тебя оружие, пристрелю!
Нет, негодяй не решился схватить импульсный «Страйк», который на всякий случай держал в ящике. Пингвин хорошо знал, что такое неконтролируемая злоба. С этим придурком сейчас нужно вести себя, как с душевнобольным... Он, кряхтя, достал из потайного отделения плоский футляр, обернулся, раскрыл его, демонстрируя содержимое.
Пять овальных, отблескивающих ртутью пластин покоились в мягких гнездах из пористого пластика.
– Здесь полный набор. Два метаболических импланта, расширитель сознания, чип мью-фона и стандартный боевой. Колонии скоргов стабилизированы от размножения и запрограммированы. Даже плющить после вживления не будет. Просто прижмешь к коже, они сами прилипнут... – торопливо и сбивчиво объяснял он. – Тут вот и инструкция есть, как, что делать. Не пожалеешь! Знаешь, сколько такой набор на сталкерских рынках стоит? За год не заработать!
– На стол положи. Футляр закрой.
Максима трясло. Он не смог. Не смог убить. Элементарно чуть сильнее сжать пальцы, чтобы хрустнул кадык этой твари!..
Пингвин положил футляр с имплантами на стол и вдруг кинулся к Максиму, протягивая руки.
Вот тут рассудок Максима помутился окончательно. Неизвестно, что именно пытался сделать мнемотехник – напасть или просто молить о пощаде. Максиму уже стало все равно, сначала он инстинктивно подался назад, а затем, отпустив автомат, что есть силы ударил Пингвина по рукам.
В аффекте он позабыл, что на нем теперь надета оснащенная сервомускулами броня и каждое движение, особенно резкое, автоматически усиливается в десятки раз.
Раздался хруст ломаемых костей, сдавленный вскрик, и грузное тело Пингвина вдруг обмякло, оседая на пол. Глаза мнемотехника закатились, обе его руки, сломанные в запястьях, были вывернуты неестественным образом.
Макс несколько секунд стоял в оцепении, глядя на бесчувственное тело. Первая мысль – что я наделал? – промелькнула и исчезла.
Уходить надо. Демон теперь совсем озвереет. Сначала Греха пристрелили, теперь вот Пингвин...
О других мотыльках Максим уже не думал. Схватив со стола футляр с имплантами и снова опустив забрало гермошлема, Максим бросился прочь, благо схему подвалов он изучил досконально и выбраться незамеченным не составило для него особого труда, даже в полувменяемом состоянии.
* * *
Окончательно прийти в себя удалось лишь в руинах.
Отдышавшись после рискованной пробежки, через секторы, контролируемые группами механоидов, Максим забрался на второй этаж одного из зданий, чтобы осмотреться.
Глупо все вышло. Не месть, а грабеж.
На душе стало совсем скверно. Что дальше делать? Как выживать?
Получив долгожданную «свободу», Максим совершенно не знал, как ею воспользоваться.
Прав был Антрацит. Никто не ждет его за Барьером. Нет там ни дома, ни средств к существованию. А тут? Куда ни посмотри – везде тупик.
Его сознание, надломившееся после Катастрофы, теперь окончательно погружалось в сумерки. Вроде бы в руинах притаился человек, сумевший на протяжении нескольких месяцев выжить в отчужденных пространствах, но если посмотреть с другой стороны, разве все происходящее с ним не являлось стечением обстоятельств, напору которых он практически и не сопротивлялся? Разве сознательно он вышел навстречу пульсации? Нет. И артефакты добывал от случая к случаю, и перед Пингвином трясся, словно осиновый лист на ветру, и Антрацита спас от безвыходности, потому что боевики Ковчега загнали его в то злополучное здание. Шкуру он свою спасал любыми доступными способами и, не прикатись ему под ноги плазменная граната, брошенная егерем, ни за что не отозвался бы на слабые стоны, не полез бы внутрь Адского Клондайка.
Тяжелые мысли ворочались в голове.
Выжить на крохотном, ограниченном радиусом дневных вылазок пятачке руин – это одно, а стать сталкером – совершенно другое. У Максима не было главного – он не видел перед собой ясной, значительной цели. Его смысл жизни потерялся давно и безвозвратно, но Пятизонье уже успело воздействовать на душу и разум, наложив неизгладимый отпечаток на каждую мысль.
Вернуться назад, снова погрузиться в серый мир, перебиваться продажей разного хлама, найденного в обломках зданий, где каждый предмет кричит о сотнях, тысячах вмиг оборванных Катастрофой судеб?
Максим встал, огляделся вокруг и шагнул к лестнице, уводящей выше.
На уровне пятого этажа фрагмент здания начал истончаться, две стены да чудом уцелевшие лестничные марши сходились углом, искаженные пульсациями, они выглядели чуть согнутым, указующим перстом, тянущимся к небесам.
Максим узнал это место по рассказам других сталкеров. Между собой они называли огрызок здания «Вышкой». Говорили, что с самого верха, оттуда, где раньше находилась позиция ковчеговских наблюдателей, открывается вид на весь город и его окрестности.
Он не понимал, зачем карабкается вверх, преодолевая этаж за этажом. В каждом его действии чувствовалось что-то гибельное, фатальное.
На уровне девятого этажа истончающиеся кверху руины попали во фронт волны аномальной энергии во время одной из пульсаций. Располагавшаяся тут площадка наблюдательного поста, с которой боевики Ковчега контролировали прилегающую зону руин, теперь искаженная, деформированная, превратилась в абстрактную фигуру из бетона, арматуры и пластика. Ровных участков поверхности практически не осталось, и Максим с трудом пристроился на одном из выступов, вцепившись в торчащие прутья ржавого металла.
Верхнюю часть здания ощутимо покачивало под порывами ветра.
Он осмотрелся.
От высоты закружилась голова. Непривычно яркий свет струился от хмурых небес. Внизу простирался огромный город, вернее, все, что от него осталось, – скелеты зданий, кварталы руин, еще сохранившие планировку улиц погибшего мегаполиса. Все это тонуло в дымке – оказывается, в руинах таилось множество источников тепла, и морозный воздух над ними курился белесым маревом.
Максим на миг представил себе иную картину.
Стекло и бетон. Отдельными островками высокие, изящно спроектированные, легкие, кажущиеся невесомыми, устремленными ввысь комплексы зданий. Между ними кварталы старой застройки – потемневшие от времени коробки девяти – и двенадцатиэтажных домов, – неистребленное наследство эпохи погибающего социализма, кое-где видны промышленные районы, конические трубы исполинских диаметров царят над ними, выбрасывая густые, косматые, изгибающиеся под напором ветра столбы теплого воздуха, мгновенно превращающегося в пар...
Он моргнул, и видение исчезло.
Осыпалось стекло с фасадов удивительно красивых высоток, оставляя взгляду безобразные скелеты монолитных конструкций. Текучие реки огней, пригрезившиеся на автомагистралях, поблекли, истаяли, лишь кое-где на обрушенных эстакадах и лепестках изящных дорожных развязок ржавели редкие кузова сгоревших дотла машин.
Руины города жили, над ними, как и в прошлом, дрожал, струился, теплый воздух, но теперь его источником являлись не промышленные комплексы и жилые застройки. Десятки тысяч механоидов, больших и маленьких, разбросанных по руинам, таящихся во тьме подвалов, передвигающихся по улицам разрушенного мегаполиса, вызывали ощущение страшной подмены, непонятной, неправильной, неуместной эрзац-жизни...
Максим, затаив дыхание, смотрел на укутанный дымкой город.
Зрелище завораживающее, нагоняющее жуть. Он никогда раньше не задумывался: что такое цивилизация, что означает этот набивший оскомину термин? Внезапно, остро и болезненно вспомнилось то прошлое, что осталось за чертой Катастрофы.
Максим, затаив дыхание, смотрел на укутанный дымкой город.
Зрелище завораживающее, нагоняющее жуть. Он никогда раньше не задумывался: что такое цивилизация, что означает этот набивший оскомину термин? Внезапно, остро и болезненно вспомнилось то прошлое, что осталось за чертой Катастрофы.
Он вспомнил, как жил и учился, через раз ходил на лекции в институт, пропуская не только мимо ушей, но и мимо рассудка кажущиеся нудными рассуждения преподавателей. Некоторые дисциплины он считал откровенно скучными, устаревшими, ненужными. Зачем ему, к примеру, история каких-то прошлых, темных веков? Что ему за дело до тысяч поколений, канувших в Лету? Зачем ему знать общественное устройство гигантских человеческих муравейников? Максим всегда считал, что цивилизация, государство – понятия условные, абстрактные, никак его напрямую не касающиеся.
Болезнь поколения, выраженная в нем.
Максим одинаково презирал тех, кто целеустремленно, без компромиссов, карабкался по головам, с юности стремясь вверх по карьерной лестнице, измеряя жизнь личными успехами, и тех, кто не рвался ввысь, довольствуясь скромным положением рядовых служащих, рабочих, – тех, кого принято называть обывателями, кто – лишь винтики гигантского механизма.
И вот их не стало.
Не стало тех, кто подавал свет и тепло в дома, кто привозил свежий хлеб в ближайший магазин, убирал улицы, ремонтировал коммуникации, строил дома, охранял порядок...
Они исчезли – и цивилизация рухнула, а он, привыкший брать все, не задумываясь, откуда приходят привычные, естественные для него блага, мгновенно оказался за бортом жизни, потому что серая, кажущаяся безликой масса людей на самом деле и являлась цивилизацией, труд миллиардов, складываясь воедино, растил города, производил машины, наполнял магазины продуктами питания, позволяя таким, как Максим, любить себя и презирать других, валяясь на диване у сферовизора, с банкой пива.
Мысли промелькнули и исчезли.
Он выжил. И теперь поздно думать, все равно ничего не изменишь.
Итог стремительного научно-технического прогресса, помноженный на измельчание душ поколения пользователей, распростерся внизу, темными уродливыми ущельями улиц, кварталами руин, где новая реальность прорастала серебристыми побегами автонов и неживые порождения все той же цивилизации искали иной, уже абсолютно непостижимый для человека смысл, начиная виток механической эволюции...
Максим не привык напрягаться, анализируя происходящее.
Все здравое, запоздалое, горькое, что промелькнуло в рассудке, толкало лишь к одной мысли, единственному вопросу: что делать мне? Как выжить?
Он машинально достал тонкий футляр с имплантами.
Самовживляемые, – вспомнился комментарий насмерть перепуганного мнемотехника.
Ну, это Пингвин загнул от страха... Хотя инструкция действительно отображалась на крохотном экранчике, вмонтированном в футляр. Максим с нездоровым любопытством рассматривал условную человеческую фигуру и пятнышки маркеров, поясняющих, к каким участкам кожи следует прижать тот или иной имплант, чтобы инициировать жуткую процедуру.
«Нет. Я не смогу». Страх перед скоргами, въевшийся в подкорку, судорогой сводил руки.
Нужно идти к Антрациту, – подумал Макс. – Он поможет. Хватит уже метаться по руинам в поисках гибельных приключений. Без имплантов я обречен.
* * *
Мнемотехник не обманул: искусно сделанная имитация бетонной плиты легко скользнула в сторону, открывая доступ к дверям убежища, стоило ему подать сигнал условным стуком.
Миновав короткий тамбур, он вновь оказался в полутемном подвале.
Антрацит встретил его настороженно.
– Ну, как? Решил свои проблемы? – спросил он, пропуская Макса внутрь. – Там какой-то переполох в лагере. Твоя работа?
– Нет, – покачал головой Максим. – Кто-то из мотыльков торговца пристрелил, прямо в магазине, да сбежал. Демон со своей бандой теперь крайнего ищут[9].
– Доигрался. – Антрацит криво усмехнулся, затем вновь пытливо посмотрел на Макса. – А у Пингвина как дела?
– Я ему, кажется, обе руки сломал... – Максим присел за стол. – Дело у меня к тебе.
– Выкладывай.
Вместо ответа Максим достал полученный от Пингвина футляр с имплантами.
– Ты был прав. Во Внешнем Мире мне ловить нечего. Но и тут мотыльком не выжить. Поможешь вживить? Я сам боюсь. Тут хоть и написано, что скорги нейтрализованы от размножения и сконфигурированы в стабильные устройства, но все равно – страшно. Вдруг что-то не так пойдет? Или дефект обнаружится?
– Сталкером решил стать? – Антрацит холодно взглянул на Макса, затем перевел взгляд на футляр. – Ладно. – Он, видимо, принял какое-то внутреннее решение. – Только давай договоримся: ты убираешь эту ковчеговскую дрянь с глаз моих долой и больше никогда, слышишь, НИКОГДА не пытаешься пользоваться продукцией мнемотехников Хистера!
– Это почему? Пингвин сказал – импланты последнего поколения и стоят очень дорого.
– Не солгал. – Антрацит презрительно скривился. – Их цена – твоя жизнь. Очередное рабство, только у Хистера. Давай все же договоримся, Макс, если ты обратился ко мне за помощью, то об этих штуках забудь. Они через пару месяцев сначала сбоить начнут, затем вовсе откажут. Сколько уже народа таким образом в лапы Ковчега попало – не счесть. Идиотизм! Сталкеры сами, за свои кровные, покупают рабские ошейники! Хистеру же – двойная прибыль. И импланты продает, и новых бойцов группировки автоматически получает.
Максим растерялся.
– Но других имплантов у меня нет...
– Не беда. – Антрацит ободряюще хлопнул его по плечу. – Я помогу. Конечно, процесс не такой безболезненный, как реклама рисует, зато результат гарантирую.
– И сколько будет стоить твоя помощь?
– Забудь. Ты уже все оплатил. Я свою жизнь ценю дороже комплекта экипировки.
Максим тяжело задумался. Очередной радужный пузырь лопнул, его вновь терзал страх и сомнения.
Закрыв футляр с самовживляемыми имплантами, он сунул его в карман экипировки, с сомнением взглянул на Антрацита, не зная, соглашаться или нет.
Тот, похоже, не собирался уговаривать Макса или давить на него. Имплантация – дело сугубо добровольное. Другое дело, если сталкер уже инфицирован скоргами, тогда действительно выбора нет.
– Не напрягайся. Подумай. Я тебя не гоню. Денек можешь у меня пожить. Есть хочешь?
Максим кивнул.
– А что ты мне вживишь? – собравшись с духом, спросил он.
– Скоргов. – Антрацит с едой мудрить не стал, извлек два сухих пайка, вскрыл их достал саморазогревающиеся контейнеры с пищевыми концентратами. – Нет, ну ты как маленький, ей-богу. Сам ведь прекрасно знаешь, что любой имплант – это стерилизованная, сконфигурированная и запрограммированная должным образом колония микромашин.
– Если честно, я плохо разбираюсь в имплантах, – признался Максим. – Слышал, что вроде бы скорги – это эволюционировавшие нанороботы, верно?
Антрацит кивнул.
– Да, скорги – наша, земная, человеческая разработка, – уверенно подтвердил он. – Их военные создали.
– Так зачем же они их выпустили?
– Катастрофа, – скупо ответил Антрацит. – Ты ешь, а то остынет. В пятьдесят первом, когда аномальные пространства образовались, первой пульсацией секретные хранилища взломало. Так и получилось, что наномашинные комплексы между собой перемешались и на свободу вырвались. Нет никакой мистики, Макс, что бы тебе ни говорили другие сталкеры. Поверь, я знаю. Из-за того, что колонии микромашин разных специализаций перемешались между собой, получилось, что исходные штаммы исчезли, а из собранных пульсацией микрочастиц появились новые, видоизменившиеся комплексы. Их объединяла только одна задача, которую невозможно исказить, – опция самовоспроизводства и самоподдержания. Так и возник технос, если не вдаваться в подробности. Ты сам-то подумай: если б скорги не нами были разработаны, откуда у них взялась бы совместимость с человеческим организмом? Как бы они сумели поддерживать жизнь человека, проявлять полезные нам свойства?
Максим поперхнулся.
– Сталтехи, по-твоему, – это нормально? Реализация «полезных свойств», да?
– Сталтехи – крайность, – махнул рукой Антрацит. – Я их изучаю. Опасные твари, конечно, но технос их специально не выращивает. И скорги, как ты, наверное, думаешь, специально на людей не охотятся. Случай. Попала дикая колония наномашин в организм человека, а тот за помощью к мнемотехнику вовремя не обратился, или возможности у него не было, вот и начинает колония размножатся, захватывая человеческое тело как носитель. А окажись рядом мнемотехник, процесс можно остановить. Конечно, не всегда операции проходят успешно, решающую роль тут играет время – если сталкер инфицирован давно, то изменения становятся необратимыми.
– А зачем ты сталтехов изучаешь?
– Вот как раз пытаюсь выяснить, на какой стадии процесс неконтролируемого размножения скоргов еще возможно остановить и спасти если не человеческое тело, то хотя бы разум, личность, сознание, понимаешь?
Максим кивнул, хотя от всего услышанного его вновь начало трясти. Явления, о которых так спокойно рассуждал Антрацит, казались ему загадочными и непостижимыми.
– А ты как в Пятизонье попал? – спросил Максим, решив, что лучше сменить тему. – Зачем через Барьер пробрался? Неужели так хотелось сталтехов изучать?
– Судьба. – Антрацит поначалу нахмурился, напрягся, но затем мысленно махнул рукой. – Я здесь учился. В одном из институтов Академгородка.
– Ты что, катастрофу пережил?! – не поверил Максим.
– Угу. – Я в Россию приехал образование получить. А вышло так, что едва на пятый курс перешел, когда все случилось. – Он налил кипятка в кружки, заваривая растворимый кофе. – Меня первой пульсацией в Казантип выкинуло. Некоторое время, как ты, скитался в руинах Щелкова – есть такой город энергетиков неподалеку от Крымской АЭС, выживал. Затем не уберегся – проказу зоны подцепил. На мое счастье, к тому времени в бывшей атомной станции сталкеры поселились. Первые, кто Орден основывал.
– Командор Хантер с Приорами?
– Ну да, они. Меня подобрали, с полгода выхаживали, имплантировали несколько раз.
– И что? Почему же ты оказался тут?
– Не прижился я в Ордене. Не нравится мне, что они пророчат. Не хочу, чтобы вся Земля превратилась в одно огромное аномальное пространство.
– Ну, тогда тебе в Ковчег надо. Они же за возрождение природы, против механоидов бьются!
– Сказки это, – сурово осадил Макса Антрацит. – Красивая обертка официальной идеологии. На самом деле Хистеру на природу наплевать. Удобно использовать «зеленые» идеи для прикрытия. Ковчег – это наци. Они хотят из людей полусталтехов сделать. Типа – человек будущего. Только это тоже вранье. Их лидер хочет завоевать Пятизонье. И опыты их направлены на создание полумашин-полулюдей. Зомби с нечеловеческими возможностями – вот кого они в лабораториях создают. Слава богу – пока безуспешно.
– А ты один против всех? – не удержавшись, съязвил Максим.
– Пока один. А там посмотрим. – Антрацит стал убирать со стола. – Не вечно же тут дикие законы процветать будут. Появятся и настоящие ученые, и армия все под контроль рано или поздно возьмет. Пятизонье надо изучать, а не воевать с ним.
– С механоидами не договоришься, – буркнул Максим.
– А я и не призываю с ними договариваться. Изучать, но новые технологии использовать осторожно, чтобы действительно заразу по всей Земле не разнести.
Максим не нашелся что ответить. Антрацит странный. Вон весь подвал артефактами забит. Давно бы от своих имплантов избавился, недаром же мнемотехник, продал бы все – да назад к себе в жаркую Африку, жил бы припеваючи...
– На улице стемнело уже. Давай спать укладываться. – Антрацит потянулся. – Утром, если надумаешь, начну тебя к операции готовить.
– А сколько я тут пробуду?
– Если все успешно пройдет, с месяц проваляешься, пока скорги в симбиоз с организмом войдут. Сама имплантация – процесс недолгий. Важно проконтролировать последствия. Все. Ты думай. Я еще раз повторяю, неволить не стану. Автоматика тебя идентифицировала, если ничего дурного не сделаешь, выпустит в любой момент. Но я дважды свою помощь не предлагаю. Захочешь уйти, уходи. Но тогда – мы квиты, понял?
– Да уж куда понятнее... – вздохнул Максим.
* * *
Той ночью он не смог уснуть.
Богатырский храп Антрацита только раздражал. Ни забот, ни хлопот у него. Неплохо устроился. Спит, как младенец, словно все ему нипочем.
В сумраке подвала тускло светилось несколько источников дежурного освещения. Кресло, над которым серыми угловатыми глыбами нависли блоки аппаратуры, предназначенной для проведения мнемотехнических операций, как назло, постоянно попадало в поле зрения. Максим задевал его взглядом, ворочаясь с боку на бок, и сон вообще отшибало.
Ему казалось, что мнемотехник врет. Антрацит, как и Пингвин, наверняка преследовал какую-то личную цель. Почему он с таким непоколебимым упорством, даже озлобленностью, отвергал саму возможность вживления имплантов, изготовленных в лабораториях Ковчега?
Максим, как и многие из нас, оказался невосприимчивым к советам другого человека, пусть он хоть сто раз профессионал. Личный опыт выживания услужливо приводил доказательства, основанные на собственных наблюдениях – не далее как сутки назад он видел действия боевиков Ковчега, охотившихся на сталтеха и победивших его. Разве у них, действовавших уверенно, прекрасно контролировавших обстановку даже в границах дымопылевого облака, не стандартные ковчеговские расширители сознания?
Антрацит – мастер-одиночка. Ему не сравниться с мощью коллективного разума многих ученых, работающих в лабораториях группировки сталкеров. Он экспериментирует, ищет свой путь, пытается изобрести что-то новое, вот я и стану для него очередным подопытным – иной мотивации предложения Антрацита Макс не видел, да и не старался найти.
Измученный бессонницей, раздираемый страхом и сомнениями, он, прислушиваясь к храпу мнемотехника, все более утверждался в мысли, что попал в очередную ловушку. Утром Антрацит вскроет несколько н-капсул и инфицирует его, вживит колонии скоргов в организм, а после попытается их обуздать, сформировать на основе металлических частиц полезные устройства. Но зачем идти на такой риск, когда в футляре лежат уже готовые импланты?
Максим вновь открыл плоскую коробочку.
На крышке послушно заработал крохотный дисплей. Рядом с контуром человеческой фигуры высветились скупые, лаконичные, вселяющие уверенность строки инструкций.
Максим смертельно устал от страхов и сомнений. Ему казалось, что дожить до утра – нереально. Такого страха, как тот, что внушало мнемотехническое кресло, он не испытывал никогда. Нервная дрожь пробирала до самых костей, от переживаний кружилась голова и ломило мышцы.
Нет. Я не могу....
Он встал с жесткой импровизированной койки – обычного пластикового контейнера, застеленного двумя старыми одеялами, прислушался к храпу Антрацита, воровато огляделся и начал облачаться в боевую броню.
Действуя под напором страхов, рожденных в его же собственном сознании, подступивших к горлу очередным удушливым спазмом, он торопился, словно украл что-то и теперь хотел только одного – бежать с добычей, пока его не застали на месте преступления. Сейчас все слова мнемотехника казались лживыми, доводы – неубедительным, а вот пример боевиков Ковчега, так лихо расправившихся со сталтехом и едва не убивших самого Максима, казался едва ли не эталонным наглядным пособием, дополняющим скупые утверждения оптимистичных инструкций, высвечивающихся на дисплее футляра.
Облачившись в броню, он, не включая сервомускулатуры, пробрался к выходу, постоянно прислушиваясь к храпу мнемотехника, опасливо косясь на индикационные огни закрепленного под потолком помещения охранного комплекса.
Здравый смысл давно потонул в адреналине.
Чувства, владеющие Максимом, толкали его к паническому бегству, отвергая возможность выбора, – собственные сомнения и страхи казались сейчас абсолютно обоснованными.
Дождаться утра, последовать «добрым» советам Антрацита – означало обречь себя на муки в жутком кресле, самому положить голову на плаху...
Он с замиранием сердца коснулся сенсора, управляющего механизмом дверей.
От ожидания окрика спина покрылась липкой испариной.
Дверь дрогнула и начала открываться. Антрацит не солгал: автоматика убежища даже не попыталась поднять тревогу или воспрепятствовать его попытке покинуть подвал.
Оказавшись на улице, Максим продолжал действовать, как в лихорадке. Включив сервоусилители бронекостюма, он, спотыкаясь, отбежал метров на десять, затаился, оглядываясь по сторонам, чувствуя, что нервная дрожь только усилилась.
Над Новосибирской зоной отчужденных пространств этой ночью не на шутку разбушевалась непогода. С вечера из низких хмурых облаков валил снег, затем с наступлением темноты резко похолодало, усилился ветер, началась метель: снег, смешанный с крупными хлопьями пепла, налетал порывами, все пространство между небом и землей заполнилось мутной мятущейся пеленой, под стенами руин наметало сугробы, с уцелевших перекрытий ветер срывал, поднимая в воздух, закручивая мутными вихрями, мелкие крупицы серого смерзшегося пепла.
Максим поежился, хотя системы терморегуляции боевой брони работали исправно.
Решившись, сделав усилие, он шагнул в непогоду, двигаясь наугад. Ему вновь некуда было идти, вокруг простирались враждебные пространства, готовые убить его сотней различных способов.
Несколько часов он бесцельно пробирался через руины, обходя стороной обнаруженные сканерами ловушки и энергоматрицы механоидов.
Отчаянно жалея самого себя, он так же отчаянно жаждал положить конец страхам, решившись хоть на что-то...
Наконец, измученный, он забрел в какое-то здание. Здесь царило относительное затишье, порывы ветра, беснующегося снаружи, напоминали о себе лишь тоскливым подвыванием, и Максим, забившись в угол какого-то производственного помещения, долгое время сидел, прислушиваясь к заунывным звукам, затем, действуя, как в полусне, достал тонкий футляр с ковчеговскими имплантами.
Без них не выжить. Короткие, четкие инструкции, простота предполагаемого действия почему-то больше не успокаивали. Достать пластину серебристого материала, плотно прижать к коже в указанном на схеме участке тела, и... все?
Максим отчаянно хотел верить всему сказанному в инструкции, но, расстегивая крепления боевой брони, чувствовал, как мелко, противно дрожат пальцы рук, но не от холода – волны нездорового жара окатывали тело постоянной испариной. Он расстегнул ворот, предварительно сняв шлем и отсоединив шейное кольцо бронекостюма.
Две пластины метаболических имплантов, похожие на личные медальоны солдат, обжигали мгновенно вспотевшие ладони.
Он зажмурился, не чувствуя, как от страха из-под век хлынули неконтролируемые слезы, а затем резким, неточным движением прижал обе пластины к горлу, с двух сторон от кадыка.
Некоторое время ничего не происходило, он сидел, давясь слезами, затем началось покалывание, Максим почувствовал зуд и, словно опомнившись, хотел содрать метаболические импланты, но куда там: обе овальные пластины уже впились в кожу. – Напрасно он драл пальцами горло – два серебристых пятна правильной формы уже внедрились в его организм.
От осознания случившегося перед глазами все внезапно поплыло, но отступать теперь было некуда. Справившись с навалившейся дурнотой, Максим теперь хотел только одного – скорейшего завершения жуткого процесса имплантации. Читая расплывающуюся перед глазами инструкцию, он сдирал с себя элементы экипировки, обнажая участки кожи, где должны располагаться остальные импланты, и поочередно прижимал одинаковые серебристые пластины к своему телу.
Наконец последний имплант прочно присосался к запястью, и он, едва живой от пережитого ужаса, бессильно привалился спиной к стене.
Голова кружилась. К горлу периодически подкатывала тошнота.
История мотылька-Макса завершилась. Он стал сталкером, но пока даже не подозревал, что сулят ему произошедшие перемены.