56
Экзамены по литературе — сочинение и устный — я сдала на пятерки. Но это меня нисколько не радует, потому что дома очень плохо. Так плохо не было еще никогда. И ладно бы, если причиной этому был отец. Нет же! Мама!
Она даже не спрашивает, как я сдаю. У других ребят родители приходят в школу и «болеют» за своих под дверьми, а мои даже не спрашивают ни о чем. Ясно-понятно, мама уверена, что я не провалюсь, но все равно мне хочется, чтобы она поинтересовалась, какие темы были на сочинении, какие вопросы в билете. Вообще хочу, чтобы она поговорила со мной.
Но мы уже несколько дней не разговариваем. Я сама виновата. Наорала на нее за то, что вечером она задержалась на работе, не предупредив нас.
И мама совершенно справедливо объявила мне бойкот.
В день рождения меня никто не поздравил. Отец всегда поздравлял. Но сейчас ему не до этого, пьет.
Так было обидно, что я ускользнула из дому. Было воскресенье. Я сидела в пустой школе — она открыта для нас каждый день, учила насколько могла билеты. Явились одноклассники на консультацию по алгебре. Девчонки бурно поздравили меня, по детской привычке отодрав за уши.
Кончилась консультация, и я в одиночестве пошла бродить по городу.
Куда себя деть? Зайти к Козлику? Куда с таким настроением? Хандрой заражать? Да и отвлеку — пусть учит билеты.
Был уже поздний вечер, одиннадцатый час, и, как назло, полил холодный дождь. Вот уж совсем не июньский. Все равно домой не пойду. Вернусь после двенадцати, когда этот день кончится.
Дождь лил и лил, я промокла насквозь. Отогревалась в каком-то подъезде. Вышла женщина с кастрюлькой, доверху набитой пищевыми отходами, понесла в бачок, подозрительно оглядывая меня с ног до головы.
— А нечего тут стоять, — зло сказала она, возвращаясь назад уже с пустой кастрюлькой. — Стоят тут, курят, окурки бросают.
Я снова вышла на улицу. Ноги сами понесли меня к дому классной. Свет горел только в кухне. Значит, Игореша спит, ему не помешаю. Иван Алексеевич в отъезде.
Зайду. Все расскажу. Больше не могу так.
Там я просто разревелась. Лариса Васильевна обо всем догадалась сама. Она задавала вопросы, а я кивала, соглашаясь, или мотала головой. Говорить не могла. Давно я так не ревела, слезы прямо душили меня.
Расспросив меня, классная долго молчала, и мне показалось, что вот-вот она расплачется тоже.
— Ты голодная? — спросила вдруг Лариса Васильевна.
Да, я была голодная, очень голодная. Несколько дней дома я почти ничего не ела, пытаясь разжалобить маму своей голодовкой. Только сейчас это почему-то не помогало. А сегодня, как я ушла из дому, выпив утром чаю с куском хлеба, так больше ничего в рот не брала.
Но признаться, что я так бессовестно хочу есть, было стыдно, и когда классная разогрела борщ, я сказала:
— Не буду.
Лариса Васильевна молча налила в тарелку, а потом уж сказала:
— Садись и ешь!
И я села за стол.
Я сидела за столом с красными глазами, с распухшим от слез лицом и ела самый вкусный борщ в мире.
Назавтра еле-еле, на троечку, я написала экзаменационную работу по алгебре. Лариса Васильевна меня не ругала. Мама — тем более. Вечером мы с ней помирились. Когда я сказала ей, что она меня совсем не любит, мама заплакала и обняла меня. И в этот раз я не отстранилась, а обняла ее тоже. Неуклюже это получилось, потому что в первый раз.
Вернулся из командировки Иван Алексеевич, и классная снова легла в больницу. Оказывается, она выходила только на время.
Я навещаю ее каждый день.
Приближался выпускной вечер. Мне ничуть не хотелось на него. Что там делать без Ларисы Васильевны и Альки?
С Алькой случилась беда. Она завалила историю. Это был единственный в классе провал. Козлик не ответила на два билета подряд, и Динозавровна поставила ей двойку.
Но этот провал понимали все: и мы, и учителя. В один из этих дней у Козлика умерла тетя, которая жила вместе с Алькиной семьей всю жизнь.
Алька совсем замкнулась в себе. Никого к себе не подпускала. Я пыталась с ней заговорить, она меня оборвала.