50
Итак, мы с Иркой едем в Ярославль. Денег было немного. Да и то сказать — что нам могли дать наши мамы? Я от своей даже напутствия не получила. Мама не разрешала мне ехать. Я показала ей железнодорожный билет, успокоила, что «деньги есть», и утопала на вокзал. В поезде начался режим экономии. Нас соблазняли разносчики с корзинами, полными всякой всячины (даже бананы были), но мы держались стойко и ничего не купили.
Красивый город — Ярославль. Около церквей и соборов мы стояли разинув рты. Даже названий не спрашивали — просто любовались. В нашем городе нет церквей, хотя до революции их было много. У нас не было никаких войн, а церквей и соборов все равно не осталось. Особенно красив, говорят, был пятиглавый Стефановский собор. До сих пор живы тополя, которые росли около него. Эти столетние деревья для меня — посланцы из прошлого. Убери их, и, кажется, что-то оборвется в моей жизни. Маленькими деревцами они не раз видели коми поэта Ивана Куратова, учителя церковноприходской школы. К этому человеку у меня трепетное чувство. Застенчивый, молчаливый, одинокий, не понятый никем и никому тогда не нужный, он писал стихи, от которых и сейчас бередит душу.
А в Ярославле памятников старины столько, что мы и мечтать перестали все посмотреть. Очень уж город большой — нельзя сказать, что мы его хорошо узнали.
Не обошлось и без приключений. В первый день стали переходить площадь, а наперерез — троллейбус. Я отскочила в одну сторону, Ирка — в другую. Троллейбус звякнул, Ирка — деру, а он почему-то поехал за ней. Я подумала, что с водителем не все в порядке. Но тут какой-то мужчина, смеясь, закричал Ирке с тротуара:
— Девушка! С линии сверни! С линии!
В нашем городе только автобусы. О троллейбусных проводах-то мы с перепугу забыли!
Люди сразу поняли, что девочки из деревни.
В центральных гостиницах мест не было, и мы устроились в окраинной. Да и тут нелегально. На одну ночь нас пустили, а утречком — попросили: мест и для командированных не хватало. Но свет не без добрых людей. Две девушки из номера, в котором мы ночевали, работали в ночную смену. Они предложили нам спать на их кроватях.
Как-то зашли пообедать в столовую, обычную забегаловку в полуподвальном помещении. И здесь меня потряс один старик. Седой, с ветками морщин на лице, в грязном мохнатом шарфе на худой шее, он играл на скрипке. Когда он исполнял старинный романс, в зал вошла девушка в белом коротком халате, из-под которого виднелась красная юбка, и поставила на стол рядом со стариком тарелку горячего супа, над ним вился пар. Скрипач на секунду остановился, галантно поклонился поварихе и заиграл снова.
Я бы еще долго не ушла из столовой, да Ирка торопила. Потом я все думала о старике. Кто он? С кем живет? Почему приходит в столовую?
Из литературы мы знали, что недалеко от Ярославля есть село Грешнево, в котором в детстве жил Некрасов. Решили съездить туда. Да автобусный маршрут выбрали неправильный. Доехали до села Некрасовского, думали, это новое название Грешнева. Пришлось идти пешком. Да через Волгу, да через поле — добрых десять километров.
Пришли.
— Усадьба Некрасова? — удивилась женщина с ведрами на коромысле. Ее румяное лицо было в круглой рамке серого пухового платка. — Так эт, девчата, не здесь! Эт в Карабихе усадьба.
— Но ведь здесь он жил, — убеждала я женщину.
— Ну и что? — белозубо улыбнулась она. — В Карабихе он долгие годы работал. А здесь только в раннем детстве жил, когда не поэтом, а просто мальчонкой был. Что же вы не узнали как следует, девчата? Эт не здесь, не здесь!
Повернули и зашагали назад. Голодные, но не злые. Да и чего злиться, когда все кругом хорошо? Белый, отливающий розовым на заходящем солнце снег. Пушистые сосны — не такие, как у нас на Севере, а толстые и широкие, как купчихи. Через Волгу нас повез дед на санях с сеном. Я впервые ехала на лошади и немного боялась: лед на реке зыбко колыхался под ее копытами. Из трещин, которых в конце марта было уже достаточно, показывалась зеленоватая вода Волги.
Вечером я почувствовала озноб и поняла, что прогулка в Грешнево для меня даром не пройдет.
Я закуталась одеялом, сверху накрылась пальто и все равно тряслась.
Но, несмотря на мою простуду, мы поехали в Карабиху. Больно уж хотелось похвастаться Ларисе Васильевне, что в музее Некрасова побывали. Нам опять не повезло: на воротах музея висел увесистый замок — был выходной. Мне этот замок показался зловредным кукишем.
В родной город я вернулась совершенно простуженная. Дома никого не было, и я тут же села писать про старого скрипача.