44
В школе весело — а дома! И никакое солнце не помогает. Мы уже забыли, когда отец был трезвым. Да и сам он этого не помнит!
Уже больше месяца мы втроем живем в тесной маленькой комнате, и мама спит с сестренкой на ее кровати. Когда я была маленькая, уговаривала маму уехать от папы. Меня постоянно мучил вопрос: зачем он нужен? Деньги пропивает, маму бьет, от него только зло.
Один раз мы все-таки ушли.
Мне было шесть лет, сестре — два года. Мы бросили свой дом с большой резной верандой — отец сам строил этот дом. Летом мы с Оксанкой перебирались на веранду, а с нами многочисленные дочки-куклы. Перед домом была лужайка с лютиками, которую не превратили в грядку, чтобы мы могли валяться в траве. Это отец придумал. Он ведь хороший, наверно, был когда-то, любил нас. Но водка все это перечеркнула.
От драк и скандалов мы сбежали из просторного удобного дома на частную квартиру в захудалую избушку с покосившимися углами.
Избушка была уж очень невеселая. На улицу выходила глухая бревенчатая стена, сизая от старости. Крыша крылечка пряталась под бархатом зеленого мха. И хозяйка дома была старая, костлявая, сгорбленная, с тонкими прядками белых волос, спадающих на лицо. Все звали ее Немэй Сима — на коми лад.
Эта Немэй Сима была злой. Она боялась за свое древнее жилище, и ходить в доме надо было на цыпочках. Когда бабка видела, что мы бегаем или прыгаем, она грозила нам острым потрескавшимся пальцем и делала страшное лицо. Однажды я не послушалась и продолжала скакать по белому некрашеному полу на одной ножке. Тогда бабка, дождавшись, что мама куда-то вышла, больно отодрала меня за ухо.
Но все равно у Немэй Симы жилось лучше, чем дома. Месяц мы наслаждались спокойной жизнью без пьяного папочки, а потом тот объявился. Он стал приходить за нами в детский сад. Приходил специально раньше мамы. Я не хотела идти с ним, а воспитательница сердилась:
— За вами папа пришел, быстро одевайтесь!
Мы одевались: я — хмуро, Оксанка что-то весело чирикая. На улице она давала ладошку отцу, крохотуля была, не понимала ничего, продолжала щебетать о своих важных детсадовских делах. Мрачная, я шла следом.
Наша квартира была на краю города. Я прекрасно знала дорогу к дому, но отцу говорила, что не помню. Он брал Оксанку на руки и таскал нас по окраинам. Показывал на развалюшки и спрашивал у сестренки:
— Этот домик? Может, этот? А, Оксанка?
Сестренка радостно кивала на все дома подряд.
От меня он не добился ни слова.
В то время он уже продал наш теремок, пропил деньги и вспомнил о семье. Он все пел нам, что очень по нас скучает.
Позже нас находила перепуганная мама. Наш город и сейчас небольшой, а тогда был просто малюсенький. Мама отталкивала пристававшего с поцелуями отца, брала Оксанку на руки, и мы бежали к бабушке — спать.
Мама уводила нас к бабушке, чтобы не выдать засекреченного убежища. Она надеялась, что отцу надоест приходить за нами. Но он таскался каждый день. Иногда мы даже поужинать в детском саду не успевали.
Ночи у бабушки были тревожными — папочка буянил. Бабушкин дом — деревянный, одноэтажный. Отец подолгу стучал в двери, окна. Бабушка или дедушка выходили на переговоры, но возникала перебранка. Однажды отец ударил деда. И мама сдалась, в ту же ночь ушла с отцом к Немэй Симе. Самое интересное — ее дом был почти напротив.
Мамины родители не хотели нашего возвращения к отцу, но мама не послушалась. Произошел разрыв.
Сейчас я понимаю, что мама ушла с отцом потому, что хотела вернуть старикам спокойствие — еще им в скандалах участвовать. Но тогда я была на стороне бабушки и дедушки, а меня после замирения с папочкой даже в гости к ним не пускали.
Отчетливо помню одну картину.
Весна, люди кругом копают огороды. Мы с сестренкой чинно держимся за руки и идем впереди родителей. Все мы разодеты — это отец купил нам наряды. Люди с одобрением оглядывались на нас.
Мы идем гулять в городской парк воскресным днем.
Проходить надо было мимо дома бабушки и дедушки. И вот мы идем вдоль серого забора, и я вижу, как и бабушка, и дедушка, и тетя Света смотрят на нас. Они в рабочей одежде, сажают картошку. Дедушка одной ногой уперся в лопату, его глаза сощурены от солнца. Тетя Света делает вид, что рассматривает крышу соседнего дома. Бабушкино лицо в ожидании застыло. Вовки нет, наверно, гоняет на велосипеде.
За забором ждут, что мы хотя бы поздороваемся, но и я, и Оксанка молча шествуем мимо. Нам еще дома дали указание — в бабушкин двор даже не смотреть.
Потом в парке ни качели-карусели, ни два мороженых не радовали меня. Я не могла забыть недоуменных лиц родных, и мне хотелось плакать.
Все думают, что я ничего не помню, а я все помню, и эту встречу, и еще много-много скандалов, которые устраивал отец. Он и у Немэй Симы скандалил, и на мороз нас выгонял, швыряя вслед пальтишки.
Глухонемая хозяйка ничего не слышала, спала в своей угловой комнатке. Мы же ночью шли на мамину работу, где я с сестрой спала на стульях, а мама — на полу, подстелив газеты.
На стульях я постепенно расслаблялась, отмякала, успокоенно уходила в сон под гудение электрического чайника, который с жалостливыми причитаниями ставила для мамы ночная вахтерша.
Я до сих пор люблю слышать, как гудит чайник, это напоминает мне до давнишнее состояние, когда опасность миновала, можно спокойно спать, и впереди целый громадный день, и до следующей ночи так далеко. Но приходил новый день, и наступал вечер, и вот он, новый скандал, и снова мы бредем по заснувшему городу — сонная хнычущая Оксанка, я, довольная, что убежали, и печальная, заплаканная мама.
Однажды на пути к маминой работе нас перехватил дед, откуда-то поздно возвращавшийся домой, и увел нас к себе. Так мы помирились.
Что бы отца пить отучило? Нет никакого просвета, маме всю жизнь придется мучиться с ним. Мы-то с сестрой вырастем, уедем, а каково ей? По ночам я слышу, как мама плачет, лежа рядом со спящей Оксанкой. Мне жалко маму, но не могу заставить себя утешить ее. Я не люблю, когда меня жалеют, и мне кажется: мама этого тоже не любит. Просто жду, когда мама успокоится, и только тогда засыпаю.
Как-то в веселый солнечный день по дороге в магазин я встретила отца. Он шел, ничего перед собой не видя. Руки болтались. И сам он качался влево, вправо. Пробежит несколько шагов, остановится на секунду, словно раздумывая, в какую сторону пошатнуться, и снова — влево, вправо.
Показалось, что небо и солнце пропали в тучах.
Я поскорее перешла на другую сторону улицы, чтобы он не увидел меня. Но потащилась я уже не в магазин, а следом за ним, только по другой стороне. Брела за ним до самого дома и мысленно умоляла его не упасть, потому что тогда мне бы пришлось к нему подойти.