25
Перед первомайскими праздниками у нас всегда генеральная уброка класса. Мы объявили Ларисе Васильевне, что мальчишки только под ногами путаются, пусть занимаются другим делом, а с тряпками мы уж как-нибудь сами.
Ребят отослали в столярную мастерскую чинить стулья, а мы терли столы, панели, мыли окна, скребли пол. Класс превратился в картинку. Голубые стены, столы с голубыми крышами, цветы на подоконниках, много цветов. А со стен смотрят Пушкин и Достоевский, Толстой и Некрасов.
Кабинет русского языка и литературы стал нам родным. Я люблю задержаться и посидеть здесь одна.
Мы выпросили из радиорубки, где хозяйничает Паша Ворсин, магнитофон и убирали класс под музыку. Потом сняли обувь и плясали на чистых столах. Общими усилиями девчонки учили меня танцевать.
— Да это же очень просто! — Валя Салидова делает круговые движения бедрами. — Современный танец не признает правил. Слушай музыку лучше — и все!
Окна мы пораскрывали, и двери были открыты. Весенний ветер в классе так и гулял. От работы и танцевальных упражнений на сквозняке я простыла. Заболела через три месяца после операции.
Ну три месяца не болеть — это же для меня рекорд!
И сейчас не горло болело, как раньше, а просто был ужасный насморк — без температуры. Только это еще вопрос — что лучше: высокая температура или насморк, от которого глаза слезятся так, что невозможно читать.
В первый день болезни ко мне заглянули Маша с Лизухой.
— Козлик тоже заболела, — сообщила Маша. — Вы что, сговорились?
— Добегалась без шапки, — это я об Альке. У нас в апреле еще снега хватает и морозы случаются, а она форсила. А может, тоже после вчерашней уборки простыла, все же распаренные были.
— И вы со Славиком вместе болели, — напомнила Лизуха. — Тоже сговаривалися?
Маша дернула плечом и загадочно улыбнулась. Всегда, когда заговаривают о Славике, она так улыбается. И ничего не рассказывает. В восьмом классе еще можно было чего-то добиться, а сейчас все стало ужасной тайной.
В восьмом классе после новогоднего вечера Славка прикоснулся губами к Машиной щеке на пустынной заснеженной улице и получил затрещину. (Славик потом сказал, что после этого Маша стала нравиться ему еще больше.) Так неужели они до сих пор не целуются? Мне иногда невозможно хочется целоваться с мальчишкой.
Говорили мы с девчонками о том, кто куда будет поступать после десятого. Теперь об этом то и дело заходят разговоры.
— Я в технологический, — сказала Маша. — После окончания буду инженером на консервном заводе. Чистенькое местечко, ходи в белом халате и руководи! Никаких особых хлопот.
Я удивилась.
— А я не знаю еще, куда поступлю, — подала голос Лизуха. Она сидела на диване, вытянув полные ноги в шерстяных колготках. — Я вообще считаю, что для женщины не работа главное, а то, как бы поудачнее замуж выйти. А если работа — пусть хоть какая. Но главное, девоньки, — муж. Чтобы муженек начальником был, пусть небольшим, но начальником. Ищи, Мария, начальника. Славик для этой роли не подходит — слишком робкий.
Маша опять пожала плечами и загадочно улыбнулась.
— Да вы что, девчонки? — возмутилась я. — Да разве суть в чистеньком местечке или муже? Или в деньгах?
— А по-твоему, в чем? — спросила Лизуха, снисходительно, как на ребенка гляда на меня.
— Ну не знаю... Чтоб интересно было, а не скучно да спокойно, — я чихнула. — В чистеньком местечке или грязненьком...
— Ты еще просто маленькая. Поживи с мое. — Лизуха на год старше нас и всегда так говорит, когда с ней не соглашаются.
— А замуж я совсем не выйду, — сказала я.
Лизуха хохотнула, а Маша сделала вывод:
— Значит, первая выскочишь.
Девчонки ушли, а я лежала на кровати, глядела в потолок и размышляла.
Где-то я читала, что жизнь человека, как басня, измеряется не длиной, а содержанием. Вот это верно. Я хочу жить только до пятидесяти. Почему? Ну чтобы не быть немощной старухой. И хочу приносить пользу, в чистеньком месте или в грязненьком — лишь бы пользу.
А замуж я точно не выйду.